Виолетта Орлова – Зловещие топи (страница 96)
– А я нет! – хохотнуло наглое дитя. Кстати, оно по пьесе было мальчиком, сыном одного из стражников. Другие актеры насупились, ибо в глубине души полностью разделяли точку зрения дитяти.
– Нет-нет, Ис. Не надо так говорить. Наш Тахир, то есть Гамаил, отлично справится. Посмотрите, какой он красавец! Да все женщины будут от него без ума.
– Вряд ли они останутся при этом мнении, когда услышат его нелепые признания в любви! – ехидно пробормотала Оланечка, достаточно тихо для того, чтобы ее не услышал Хайсам, сидевший во главе стола, и достаточно громко для Артура, который присел на подушки рядом с ней.
– Мы славно потрудились! – зычным голосом продолжил Хайсам, встряхнув своей искусственной шевелюрой. – После генеральной репетиции будет премьера, которая прославит нас всех! – столько убеждения было в его голосе, что некоторые особо тщеславные актеры начали потихоньку верить в успех. – Сейчас же я предлагаю вам попробовать это прекрасное армутское блюдо, которое, несомненно, принесет нам удачу.
Актеры закивали головами и принялись есть руками, оставляя на кусочках мяса следы грима. Блюдо было отменного качества; армуты во все времена считались славными поварами в деле приготовления мяса. Темное и нежное, оно было нарезано такими тонкими кусочками, что при соприкосновении с языком, оно как будто таяло во рту. Артур не хотел есть; перед уходом из шатра он выпил чая и съел финик, а сейчас у него так сильно болело горло, что глотать пищу ему не хотелось. Однако из вежливости он аккуратно подцепил пальцами мясо, и отправил его в рот, про себя ненавидя дурацкую манеру кочевников есть руками. Хайсам лукаво посмотрел на него, а затем поинтересовался:
– Ты ведь не армут, мой мальчик. Как тебе наше традиционное блюдо?
– Очень вкусно, – вежливо отвечал Артур.
– Не больно-то ты голоден! – с неудовольствием проговорила тетушка Амброзия, которая, уже вполне войдя в роль заботливой матери Гамаила, посчитала, что отрок должен есть с куда большим аппетитом.
– Откровенно говоря, я немного волнуюсь перед выступлением, – честно признался Артур.
– Не переживай. По нашему поверью, если блюдо было вкусным, то и дело, за ним следующее, окажется весьма успешным, – со снисходительной улыбкой подмигнул ему Хайсам.
– Конечно, успешным, – наглым голосом подтвердило дитя-феномен. – Тем более что это очень хорошее свежее мясо. Охотники на днях подстрелили славного оленя, который шатался возле границ города. Странное дело, обычно дикие животные не подходят так близко к людям… – дитя сбилось и замолчало, ибо Артур, смертельно побледневший, в ужасе приподнялся на ногах.
– Что с тобой? – удивленно спросил Хайсам. Но юноша, ничего не отвечая, кинулся в сторону гримерных. Оказавшись в комнате и закрыв за собой на молнию тканевую дверь, клипсянин упал на колени, после чего его внутренности нещадно скрутило наизнанку. Какое-то время беднягу тошнило, а затем он, совершенно бледный и взмокший, медленно поднялся на ноги. Его трясло мелкой дрожью.
Артур не знал, правду ли ему сказали за столом. Неужели охотники действительно подстрелили
С минуту бедняга приходил в себя, пытаясь подавить глухие рыдания, рвавшиеся из груди. Затем он невидящим взором посмотрел перед собой. В комнату к нему вошел Хайсам, не на шутку встревоженный.
– Я переживаю за тебя! – обеспокоенным голосом проговорил добрый мужчина. – Ты выглядишь прескверно. Что с тобой?
– Простите меня, Хайсам. Мне и правда нездоровится. Кажется, я сильно простудился ночью. Но это пустяки, я сделаю все, что в моих силах и, конечно, постараюсь никого не подвести, – больным голосом проговорил бедный юноша, одной рукой вытирая подступившие слезы.
– Не слушай Иса, Тахир. Это он из вредности так сказал. Мясо, которое мы сегодня вкушали за столом, вовсе не оленина. Не переживай, твой друг, верно, уже далеко от Мира чудес, – серьезно проговорил Хайсам, внимательно глядя на расстроенное лицо юноши. Артур выдохнул с облегчением и с благодарностью посмотрел на режиссера.
– Спасибо. Спасибо за эти слова.
– Иди. Мы все тебя ждем, – добавил мужчина, по-дружески тронул Артура за руку и тактично вышел из гримерной.
Если бы Артур не чувствовал себя таким слабым и изможденным, он бы непременно подумал об одном интересном факте, открывшемся только что в разговоре с Хайсамом. Загадочный Ис все-таки был мальчиком.
Между тем злополучный стол уже убрали. Появились декорации, свечи. Артура попросили переодеться и загримироваться.
Заклинатель змей заиграл заунывную мелодию, которую всегда вставляли в антракты, дабы развлечь публику. Его появление означало, что скоро должна была прийти госпожа Оридиан. Так и случилось; женщина, чье появление ожидалось с искренним нетерпением, плавно прошествовала в зал и села в одно из кресел в первых рядах. Пока она была единственной зрительницей, но при этом такой могущественной и важной, что каждому актеру хотелось ей угодить.
Началась главная репетиция. Артур старался изо всех сил, и, наверное, в первое время у него неплохо выходило. По крайней мере, сыграть опечаленного юношу ему не составило особого труда. Лицо его было достаточно бледно, глаза из-за подступающей болезни лихорадочно горели, да и вообще, казалось, он стал более эмоциональным и пылким на сцене, что не могло не обрадовать актеров, и в первую очередь Хайсама. Юный актер выучил слова назубок; он настолько хорошо справлялся, что почтенная госпожа Амброзия, обычно скептически настроенная против него, в душе вовсю принялась нахваливать блистательного актера.
Впрочем, пока рано было делать какие-либо выводы. В первом акте у Артура имелось не так уж и много реплик. А вот во втором самой сложной частью являлся его длинный монолог, когда Гамаил обращался к стражнику со страстной мольбой отпустить его на свободу. Его слова также относились и к возлюбленной: по сценке он как бы разговаривал с ними двоими, а еще рассуждал о тяжкой жизни в неволе, своей несчастной судьбе и прочей чепухе, которую Артур вовсе не хотел произносить вслух, да еще и с таким жаром.
Первый акт закончился. Актеры могли чуть передохнуть, подправить грим, сменить декорации. Кажется, госпожу Оридиан все устраивало. По крайней мере, ее красивое лицо не выражало привычного недовольства.
Артур выпил немного воды. К своему огорчению он почувствовал, как у него поднимается температура. Но надо было сыграть до конца, тем более, раз он так успешно начал. Второй акт длился для него мучительно долго, и вот настало время того самого злополучного монолога, когда он, выйдя в центр сцены, должен был умолять своего поработителя. Чуть поодаль стоял Хайсам, неумолимый стражник, чьи добрые глаза теперь непривычно горели ненавистью, ибо того требовала сцена. Оланечка бестолково простирала руки к своему плененному возлюбленному.
Артур вышел вперед. Горло нещадно саднило, но он тем не менее старался говорить громко и четко.
– Как свободолюбивый сокол, лишенный отчего гнезда, как дикий конь, разлученный со своим табуном, как…– начал Артур свою заунывную драматичную речь, полную красочных армутских метафор. Он говорил, обращаясь как бы ко всем: к воображаемым зрителям, стражникам и своей возлюбленной. Но вот клипсянин должен был произнести вслух ее имя, и перед тем, как сделать это, он зачем-то скосил на девушку глаза. Беруанская актриса, вдохновленная нехарактерной для него пылкостью, в экзальтации закатывала выпуклые глаза. Скудное освещение сыграло с юношей дурную шутку: вместо своей вполне человекообразной напарницы, он увидел тощую завитую овцу, такую комичную и забавную, что думать ни о чем другом просто не представлялось возможным.
– Я потерял ее! Моя любовь, моя Овечка! – на весь зал слезно прогремел юноша и замер, оглушенный своим глупым промахом. Актеры, все как один, ошеломленно уставились на него, даже заклинатель змей прекратил на заднем плане свою заунывную трель. Но более всех шокированной казалась сама актриса, которая от удивления и обиды просто не знала, что сказать, а только бестолково таращилась на своего партнера и время от времени приоткрывала рот, как она всегда делала в особо драматичных моментах пьесы.
Будучи полностью здоровым и полным сил, юноша бы наверное постарался замять свою ошибку и продолжил бы речь. Но сейчас ему было настолько плохо, что он не нашел ничего лучше, кроме как рассмеяться, нарушив неестественную тишину, воцарившуюся в зале. Его заразительный смех был громким и затяжным; он, наверняка, перешел бы в истерику, если бы в какой-то момент незадачливый актер силой воли не остановил его – так же резко и стремительно, как мгновение назад начал.
Краснея от страшной неловкости, Артур поспешно сбежал со сцены и скрылся за спасительными раздвижными дверьми гримерной; все это, конечно, было совершенным ребячеством и со стороны выглядело ужасно глупо.
– Дурак, дурак! – простонал он про себя, стискивая виски руками. Но отсиживаться в комнате было неразумно, малодушно, да и просто недостойно; необходимо было извиниться перед всеми, особенно перед Оланечкой (это же надо было ей взять такой дурацкий псевдоним!), и продолжить играть свою роль. Взяв себя в руки, юноша вышел к остальным. Выяснилось, что за то время, что он отсутствовал, актеры разошлись, кто куда. В зале оставалась лишь госпожа Оридиан, у ног которой, подобно маленькому птенцу, сидел Кик. Лицо раба было непривычно бледным и встревоженным.