Виолетта Орлова – Последнее слово единорогов (страница 38)

Действительно, спустя пару часов, Корнелий и вправду пошел на манящий голос. Наверное, он решил разобраться разом со всей этой странной ситуацией. Нороган его прекрасно понимал.

– Вы не… Хотите поменять свой облик обратно? – тактично поинтересовался Нольс.

– Зачем? Кажется, нашему ученому я пришелся по вкусу, – с угрюмым цинизмом говорил Нороган, все удаляясь от лагеря. Корнелий покорно шел за ним следом, как зверь, которого приманивают вкусным лакомством.

– Стой! – грозно прокричал ученый беловолосой красотке, маячившей среди деревьев. – Зачем ты явилась мне? Чего тебе от меня надо?

Нороган горько засмеялся.

Ни-че-го. Ничего, кроме свитка.

Они долго шли так; наверное, Корнелий, если бы захотел, смог бы догнать беглянку, однако, видимо, он не старался это сделать, либо же в глубине души опасался. И вот они, наконец, оказались на ненавистном берегу, уже набившем всем оскомину. Том самом берегу, где столько всего произошло. Жаль, что природа плохо сохраняет человеческую историю.

Корнелий испуганно замер, а Нороган, круто развернувшись, встал напротив него. Лицо ученого исказилось страхом безумия, а его губы невольно прошептали:

– Беловолосая Мэнсис! Карита Мэнсис, зачем ты пришла за мной?

Несмотря на исключительную важность ситуации, Нороган разразился удушливым смехом. Что за драматичность, кому она сейчас нужна? Затем он с легкостью проник в воспоминания Корнелия, а тот с диким воплем упал на песок.

Что за тайны хранит наш ученый? А ведь он и правда в прошлом был естествознателем! Весьма ожидаемо. В войне не участвовал, значит, миротворец. Что ж, и это тоже понятно. Потерял память вместе с другими после того, как единороги забрали свой дар.

– Не переборщи, он так может умереть! – воскликнул Нольс, стремительно врываясь в сознание увлекшегося Норогана.

– Подожди, я еще не дошел до самого главного. «Слово…».

Увы, все касательно свитка было темно, словно жизнь Корнелия накрыли колпаком, лишив освещения. Как ни пытался, Нороган ничего не мог разглядеть. Ни-че-го.

– Что же это! – в сердцах воскликнул он, резко выйдя из воспоминаний. Бедный ученый скорчился в его ногах от неведомых мук.

– Полечи его, а то он умрет, – предложил Нольс.

Нороган со странным выражением на лице взглянул на человека, полностью зависевшего теперь от его доброй воли.

– Мне его жаль, – озабоченно прошептал естествознатель, как бы впервые узнав Корнелия, человека, с которым он проделал такой длинный и опасный путь и которого он так сильно подставил. Как и Доланда.

– Я один причинил ему столько зла и боли. Теперь дочь его умрет. Мне не хочется исцелять его, пусть он лучше будет находиться в состоянии безумия, нежели с осознанием полного краха экспедиции и гибели любимых друзей.

– Мы могли бы привлечь его на свою сторону, – укоризненно возразил Нольс.

– Именно поэтому я не желаю возвращать ему волю и сознание. Пусть лучше так, чем как я. В плену у самого себя.

– Глупец! Впрочем, я говорил, господин Нороган, из вас выйдет отличный злодей, даже не лишенный своеобразного очарования. Вас непременно полюбят.

Глава 12 Рану можно перевязать, и после ссоры возможно примирение.

Когда Нороган благополучно отбыл в пустыню с учеными, Инкард оказался совсем забытым. Мать старательно делала вид, что не обращает на него внимание, ибо никак не могла простить за недавнюю выходку. Преступление, которое он никогда не совершал. Его жалким уделом стало полное одиночество и отчуждение: сверстники прекратили с ним всякие отношения, полагая, что чужак опасен и непредсказуем, бывшие учителя из куттаба, проходя мимо, делали вид, что не знают его. Инкард больше не пытался примириться с Павлией. Возможно, если бы он поговорил с ней по душам, рассказал все как есть, пожаловался бы на Норогана – ситуация изменилась бы в корне и мама простила его, поняла, пожалела. Но Инк хоть и был еще мал, но уже сделался порядочным гордецом, к тому же ему претила сама мысль жаловаться кому бы то ни было. Он и так в последнее время только и делал, что без конца переламывал гордость, подчиняясь человеку, которого ненавидел всем сердцем.

В первую неделю, как Нороган оставил их, Инкард почему-то особенно остро ощущал крушение всех своих надежд и полную заброшенность. Казалось, он был лишен всего на свете: теплого дружеского участия, общения со сверстниками, материнской любви. Даже родного отца он был лишен! Единственным утешением для бедного мальчика оказалось то, что его мучитель наконец-то оставил их семью в покое и ушел в неизвестном направлении. Инкард всем сердцем надеялся, что мерзавец покинул их навсегда, однако, наблюдая за тем, как Павлия с каждым днем все более тоскует по нему, он начинал сомневаться в своих чувствах, ибо несмотря на все недопонимания, горячо любил мать. Инк больше не ходил в школу; нельзя сказать чтобы это особенно расстраивало его, скорее напротив, однако ему уже порядком надоело вынужденное безделье. Когда он один раз попробовал робко заикнуться об этом, Павлия строго заявила ему:

– Дождемся отца. Я не хочу тратить его деньги, пока он не вернется. У меня здесь нет работы, да и знакомых, что могут помочь, тоже нет. Нам следует экономить, Инкард.

– Он мне не отец, – буркнул Инк вполголоса, бунтуя всем своим существом при одном только неосторожном упоминании Норогана.

– Сам виноват. Если бы ты не выпускал бешеных муравьев из загона, ходил бы по-прежнему в куттаб.

– Может, просто вернемся в Гераклион? – с показным безразличием поинтересовался Инкард, хотя голос его дрожал от волнения.

Павлия с раздражением вздохнула и смерила непослушного сына тяжелым взглядом:

– Ты так не похож на Доланда… Он был совсем другой.

Благородный, честный и самоотверженный? (слова матери, он таких еще пока не знал).

– Я и не должен быть на него похож. Он бросил нас, – обидчиво возразил Инк, непроизвольно повторяя слова Норогана. – А я тебя не брошу.

– Ах, Инкард, ты еще слишком мал, чтобы понимать.

Мальчик резко отвернулся от нее и выбежал из их «чудесной» камеры. Вид из круглых окон пещеры открывался удивительный, да и само жилище было удобным и просторным, однако Инк люто ненавидел это место. Оно сделало его старше своего возраста, навсегда отняло у него счастливое детство.

Вечером Павлия серьезно заболела и слегла. Инкард был вне себя от ужаса: раньше они почти никогда не хворали; благодатный климат Гераклиона, обилие морепродуктов, регулярные прогулки на свежем воздухе укрепили их до такой степени, что всякая простуда проходила мимо. Поэтому Инк, ранее не сталкивавшийся с этой проблемой, сейчас, откровенно говоря, не знал, что делать и как себя вести.

Сначала у Павлии начался сильный надрывный кашель, от которого бедная женщина буквально задыхалась. Затем, вероятно, поднялась температура. Инкард как мог ухаживал за больной, протирал ей лоб дынной водкой (любимым лакомством Норогана), менял постель и приносил воду. Однако что мог сделать слабый ребенок в неравной схватке с могущественной болезнью? Инкард мечтал проявить навыки естествознателя, чтобы исцелить мать, однако у него, увы, ничего не получалось. Единственное, чего он добился – глубокой ночью Павлия наконец-то заснула неровным сном, перестав мучаться приступами кашля.

Что предпринять, как быть? Наверное, в этот самый момент Инкард впервые пожалел, что с ними рядом нет Норогана, могущественного естествознателя, он бы привел маму в чувство. Глядя на восковое лицо родного человека, которое при свете огарка свечи казалось принадлежало потустороннему миру, Инк с содроганием вспоминал их последний с Нороганом разговор и наказание, которое за ним последовало.

– Руку сам исцелишь, – грубо заявил ему тот. – Хоть поучишься нашему мастерству. А то, кто из тебя вообще выйдет – ни мужчина, ни естествознатель, а так, слабак. Да еще и добренький.

Последнее слово он сказал с таким откровенным презрением, что Инкард почувствовал отвращение к самому себе. Ему отчаянно не хотелось быть слабаком. Он тогда не понимал, что доброта – это сила, а не слабость, но рядом не оказалось ни одного живого существа, кто бы пояснил ему эту простую истину. Всю ночь Инкард мучился, пытаясь исцелиться, однако, увы, он причинял себе больше страданий, нежели пользы. До сих пор пальцы на его руке отдавало мучительной болью, словно он их переломал в драке. И это ж надо было «папаше» задеть правую руку! Именно ей Инкард создавал огонь и пытался исцелять. И вот сейчас, дотронувшись почерневшими пальцами правой руки до шеи матери, мальчик закрыл глаза, пытаясь всю энергию, присутствующую в нем, отдать единственному дорогому ему человеку.

Лицо Павлии продолжало оставаться бледно-желтым, а ведь она только сегодня заболела! Коварная хворь, как быстро она овладевает организмом! В жизни порядком хватает неприятных моментов; но стоять так и смотреть, как любимая мать угасает на твоих собственных глазах, видеть и не суметь воспрепятствовать – это страшное чувство не описать словами. Вернее, слова может бы и нашлись, однако они все равно ничего не передадут, не отразят, не покажут всей правды. Инк даже не испытывал какой-то конкретной боли: ни в пострадавшей руке, которая перестала ему подчиняться, ни в груди – от мучительного панического страха, ни в ногах – от непрерывного стояния всю ночь над постелью хворой, нет, ничего конкретного, но при этом все тело его разрывалось от этой самой оглушительной боли, вездесущей и неумолимой, ибо где-то на подсознании, своим нутром несостоявшегося естествознателя он осознавал, что болезнь серьезна, и мать вскоре должна умереть. Наверное, он плакал, хоть и не замечал этого, ибо все происходящее было как в тумане.