Виолетта Орлова – Последнее слово единорогов (страница 14)
– Я отправлюсь в Беру. Столица Королевства есть средоточие новостей. Может, мне станет известно, куда запропастился Вингардио, – предложил Индолас.
– Я полечу к жене и сыну, – кивнул Ирионус.
– Я с тобой, друг. Провожу тебя и вернусь к Инкарду и Павлии в Гераклион, – сказал в свою очередь Доланд.
– А что ты, дружище? – при этом вопросе Нороган вздрогнул всем телом. Покуда их объединяло общее дело, он еще мог как-то забыться. Но что делать теперь? Признаться разом, облегчить душу?
– Я, пожалуй… Перемещусь в Рабилон, – надтреснутым голосом произнес Нороган. – Попытаюсь найти наших друзей, вдруг они живы.
Доланд подошел к нему и по-дружески обнял.
– Да пребудет с тобой сила единорогов.
Отчего-то Норогану смутно почудилось, что они прощаются навсегда. Так иногда бывает: смотришь на близкого человека, вот он стоит перед тобой во всей красе, живой, радостный, полный сил. Но тебя вдруг пронзает жестокое осознание, что это не навсегда. Близится момент, когда, увы, он уйдет из твоей жизни, и ты останешься один, стеная от горя и сожалений, что сделал по отношению к нему не все, что должен был.
Глядя на лучшего друга и одновременно соперника, Нороган вдруг особенно остро осознал его величие и в сравнении с ним – собственную низость. Ранее он ошибочно полагал, будто Доланд не подходит Павлии. Но нет, на самом деле именно он заслуживал такой девушки. Как, впрочем, и она его. Мужчина, стоявший перед ним, вдруг показался Норогану поистине прекрасным; но не в физическом, разумеется, смысле. Доланд был прекрасен внутренне: благородное спокойное лицо его буквально искрилось этой неземной красотой, и Нороган, поддавшись секундному очарованию другом, порывисто схватил того за плечи.
– Слушай, прости меня, если можешь! – виновато проскулил он, с невыразимым страданием в голосе.
Доланд удивленно приподнял брови.
– Да за что же это?
– Ну… Вдруг я обидел тебя однажды… Сказал что-то не то, – малодушно пробормотал Нороган и побагровел от глубокого стыда.
– Я прощаю тебя, хоть решительно не понимаю, в чем же ты провинился, старина, – шутливо засмеялся Доланд.
А потом они с Ирионусом бесшумно исчезли из дворца, как будто их и не было минуту назад. Витражи со всех сторон, и пустота, обволакивающая и безысходная пустота.
Куда податься? А главное – зачем? Наверное, Нороган в этот печальный момент окончательно потерял смысл жизни. Прощение Доланда, увы, не коснулось его души, ибо он не признался чистосердечно другу в содеянном. Между тем жить уже не хотелось. Пройдет какое-то время, и он тоже превратится в ничтожный прах, как Троний, Аркус, Керт и другие несчастные, пострадавшие от его черной зависти и ревности, так стоило ли вообще пытаться? И тогда Нороган вспомнил роковые слова Нольса, человека, встреча с которым полностью изменила его жизнь. Он говорил: хочешь вылечиться, поезжай в Тимпатру.
А что, если ему, правда, податься в Тимпатру? Переместиться он туда не сможет, ведь он никогда там не был. Значит, придется проделать некий путь, возможно, полный смертельных опасностей. Вдруг жизнь сжалится над ним, и он найдет свое успокоение в дороге? Так думал Нороган и постепенно воодушевлялся. Новое путешествие манило его и сулило освобождение; конечно, он по-прежнему не расценивал слова Нольса всерьез. Он даже не до конца верил в то, что коварный мальчишка был Тенью. Нороган, будучи отъявленным скептиком, всегда с большим сомнением относился к подобным нематериальным вещам; он считал, что раз на жизненном пути ему самому Тени без физической оболочки не встречались, то, значит, их попросту нет и быть не может. Весь его жизненный опыт подсказывал, что нет ничего такого чудесного и необыкновенного. А человеческий опыт – любопытная штука. С одной стороны, это некое позитивное знание, а с другой – ограничение, которое мы сами создаем себе и за рамки которого потом уже не можем выйти. Хорошо, когда есть опыт. Равно как хорошо, когда его еще пока нет.
***
Павлия неторопливо прогуливалась по узким улочкам Гераклиона до пристани. Под ее ногами заманчиво шуршали причудливые раковины и розоватые камни, а белые волосы ее трепал морской ветер.
Муж Павлии трагически погиб, пытаясь защитить своего друга – Ирионуса, она осталась совсем одна с маленьким сыном. Денег катастрофически не хватало. Если бы еще у нее были хоть какие-то естествознательские навыки; муж как-то предлагал ей выучиться, но она не захотела, посчитав это ненужным умением. И вот теперь она расплачивалась сполна за принятое решение.
Родители Павлии были бедными моряками из Гераклиона. Погибли они весьма рано от свирепого шторма, до основания разрушившего их маленькую лачугу на берегу. Потом, конечно, Доланд построил ей другой дом, куда лучше прежнего, но девушка все равно частенько наведывалась на пристань и зачарованно смотрела в голубые дали, словно пытаясь на горизонте разглядеть безвозвратно ушедших родных.
Бедная девушка отчаянно нуждалась в помощи. В Гераклионе она занималась тем, что шила рыболовные снасти, но платили ей за труд ничтожно мало, чаще мидиями или головастиками. А ей нужна была нормальная пища, чтобы кормить Инкарда.
Когда сын был еще слишком маленьким для того, чтобы задавать вопросы, Павлия меньше переживала, хоть ее всякий раз настораживал немой вопрос, появлявшийся в его пытливых детских глазах. Но теперь серьезной беседы было не избежать… Как же поведать сыну о трагедии, приключившейся в их семье? Бедный Ирионус лишился жены; а она – мужа.
Иногда Павлия задумывалась о том, чтобы найти мужчину. Но это только от безысходности. «Все для Инкарда», – с горечью думала она, глядя на беловолосого сынишку. Тот отчаянно напоминал отца – точно маленькая его копия, восставшая из мира небытия.
И вот сейчас, стоя на крутом берегу и задумчиво глядя на безбрежную морскую гладь, Павлия тосковала, не зная, что бы предпринять и как бы лучше ей устроить дальнейшую жизнь.
Вдруг она почувствовала легкое движение за спиной и нервно обернулась.
Нороган. Еще более загорелый, с волосами, совсем выцветшими на солнце, улыбающийся, такой уверенный и непоколебимый, точно скала из гранита.
– Ты! – только и воскликнула Павлия, перед тем, как заключить друга в крепкие объятия.
– Я знал, что встречу тебя на пристани. Ты любишь здесь бывать, – сказал Нороган прерывающимся от радости голосом.
– А я вот, признаться, не ожидала! Но как же я рада тебя видеть! Ты так загорел! Где же ты был, неужели в Рабилоне сейчас тепло? – удивленно спрашивала Павлия у друга. Сама того не понимая, она задавала верные вопросы, однако Нороган лишь беспечно отмахивался.
– Ты же знаешь, крошка, что я южанин по крови. Оттого и загорелый. И не смотри на мои светлые волосы. Они у меня побелели, чтобы быть похожими на твои.
Павлия от души рассмеялась. Первый счастливый смех за долгое время.
– Как Доланд? Инкард? Ирионус?
Улыбка Павлии тотчас же поблекла, и она опустила голову. Солнце зашло за тучи.
С этих самых пор Нороган стал частенько бывать в их доме, а после переселился насовсем.
– Кто это? Мой папа? – дотошно вопрошал Инкард, исподлобья глядя на незнакомого мужчину. Отчего-то Нороган ему сразу решительно не понравился.
– Нет. Это лучший друг твоего папы, – смущенно отвечала Павлия.
– И твоей мамы тоже, – беспечно смеялся Нороган, сверкая белозубой улыбкой.
Инкард хоть и был еще слишком мал, но уже не настолько, чтобы не удивляться одному загадочному факту: почему лучший друг родителей вдруг обнимает его маму, да еще и, к слову, совсем не по-дружески. Мальчик никак не мог разуметь, зачем в их скромном доме однажды появился этот загорелый гигант с ослепительной улыбкой и пронизывающими серыми глазами. А когда Инкард чего-то не понимал, то он упорно продолжал задавать вопросы, ибо по натуре был весьма настойчив. Видно он все-таки окончательно достал Норогана, поскольку однажды тот, дождавшись, когда Павлия выйдет из комнаты, пристально посмотрел на дотошного мальчишку, а губы его сжались в тонкую ниточку. Инкард тоже посмотрел ему в глаза, и, надо отметить, не менее пристально.
– Кто ты такой? – в очередной раз непримиримо поинтересовался мальчик. Он забавно выглядел со стороны – будто молодой бычок перед боем.
– Больше слов, что ли, не знаешь?
Угроза была нешуточной, но произнеся последнюю фразу, мужчина шкодливо улыбнулся, как бы показывая, что не стоит все его слова принимать близко к сердцу. С этих пор Инкард больше не спрашивал, словно его вполне удовлетворил ответ отчима.
***
Мало-помалу сероглазый атлет прочно водворился в семье Павлии. Маленький Инкард в детской фантазии своей сравнивал его с гигантским сорняком, который так прочно уцепился за их землю, что отодрать его возможно было только с корнем, да и то, если очень поднапрячься. Со временем мальчик привык к нему, однако нравился он ему не более, чем в самом начале их знакомства. Вероятно, причиной тому была обыкновенная ревность; раньше мама принадлежала ему одному, а теперь еще появился этот зловещий человек с искусственной улыбкой. Особенно Инкарда пугали его глаза, которые напоминали рыбью чешую. Они казались пустыми, отсутствующими, в их глубину нельзя было заглянуть. Странно, что мама находила этого неприятного господина привлекательным. Хотя, впрочем, и не только она. Частенько когда они прогуливались вместе к пристани, Инкард ловил заинтересованные взгляды юных гераклионок, брошенных в сторону их импозантного спутника.