Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 73)

Она опустилась передо мной на пол и положила голову ко мне на колени. Я держал ее влажные, теплые руки и уж не помню, что говорил ей на прощанье; потом я очутился в машине, потом ходил по городу, отправился к Бобовницкому, который встретил меня незаконченной фразой:

— Только на минутку — видите ли, коллегия…

Он протянул мне руку.

— Вы перевели меня из-за моей дочери… — прошептал я только одну эту фразу. На большее меня не хватило.

— С чего вы взяли, товарищ Мецко? — почти крикнул он и продолжал: — Я так и думал, что вам это скажут! Если хотите знать, я вас перевел и никакой тайны из этого не делаю. И еще скажу, что всю эту клевету придумали те, кто меньше всего желает вам добра! Даю голову на отсечение, что вы подумаете, будто я хочу обелить себя! Но я в этом не нуждаюсь!

Я смотрел на белоснежный воротничок его накрахмаленной рубашки.

— Коллегия подождет, а я вам все толком объясню; не стану утверждать, что случай с вашей дочерью не раздули. После лета все возвращаются из отпусков и жаждут скандала, ищут, о чем бы посудачить, чтобы поскорее войти в привычную колею. Людям нужен материал, чтобы почесать языки. Может, это слишком резко, но верно. Возвратившись из отпуска, они так и рыщут: что за это время произошло? А… вот оно! Сами понимаете, не будь это ваша дочь и если бы эти инженеры не работали у нас… Да что я говорю вещи, которые разумеются сами собой! Так вот, о вашем переводе. Могу сейчас показать вам врачебные справки или позвонить в амбулаторию, как вам угодно, но что-то у вас было с сердцем! Показывая на область сердца, он тремя пальцами сделал движение, будто что-то размешивал.

— Там это написано черным по белому. Это вам врачи подтвердят. Они нам рекомендовали (но это между нами), чтобы вы немного отдохнули. Не было вам плохо последнее время?

Мне вновь пришлось помалкивать.

— И еще раз повторяю, что некоторую роль, конечно, сыграла история с вашей дочерью! Одно к одному. Раз мы уже об этом заговорили, то мне, право, странно, как могла ваша дочь… как это могло произойти с нею, ведь я ее хорошо знаю, она приходила к вам на работу, была такая самостоятельная… Факт, не пойму, как это могло, произойти именно с вашей дочерью. Помойте, вы мне рассказывали, что нарочно посылали ее в Кошице купить пальто для вашей супруги? Еще говорили у нас в отделе… что она восприняла это как особенное, важное задание. А когда она получила аттестат зрелости! Помните, как мы вместе выпили? Собственно, ничего не произошло, мне нравится прямолинейность вашей дочери в этих делах, ведь она хотела, несмотря ни на что, оставить ребенка! Что бы там ни говорили, это достойно уважения. Надеюсь, вы не обращаете внимания на сплетни, товарищ Мецко? Я понимаю, общественное мнение и так далее, но… вчера я думал, что вы действительно согласны на перевод. Ведь это давно решенный вопрос. Его рассматривали, еще когда вы были там, в горах. Не стану убеждать вас, но так будет лучше и для вас, вы отдохнете… Я не хочу настаивать, но ведь и Имрих должен войти в курс дела, для него это хорошо, ему придется проявлять инициативу! — Бобовницкий улыбнулся. — Вы опять стираете нам всю стену, товарищ Мецко!

Он почистил мне плечо. А по возвращении ты ожидала меня с телеграммой.

— Петер приедет вечером, — хмуро сказала ты, а когда я стал допытываться, что с тобой опять стряслось, взволновалась: — Почему «опять»?

Я видел, что ты снова растеряна, возбуждена, и попытался напомнить, как хорошо нам было вчера, но ты жалобно перебила меня:

— Когда же наконец мы будем жить? Вечно только готовимся к этому!

Признаюсь, я не смог утешать тебя, просто сидел. Так я провел послеобеденное время, где была ты — не знаю. А под вечер пришел поручик госбезопасности. Представился и снова повторил:

— Жуха. Мое имя вам ничего не говорит? Я отчим Мартина…

Он был в новенькой форме, с тщательно повязанным галстуком, лицо у него крупное, плоское, руки словно опухшие, пальцы толстые — когда он протягивает руки вперед, пальбы сгибаются к ладони, — и я подумал, что он, вероятно, не один год занимался физическим трудом. Пожилой человек. Он посмотрел на меня и начал:

— Не сердитесь за мой приход, но с этим делом надо как-нибудь покончить! Сегодня я говорил с сыном…

Я не дал ему договорить и пригласил войти, но он возразил, что хотел только повидать меня.

Я спросил, зачем, потом, насколько помню, предложил ему сигарету и принялся закупоривать бутылку с жидкостью для чистки пятен, которую ты оставила открытой, — она, кажется, называется «чикули». Поручик продолжал:

— Видите ли, очень трудно прийти и с места в карьер начать, — медленно проговорил он; взгляд у него был кроткий.

— Я ни в чем не хочу вас упрекать… но мне все это кажется каким-то… не знаю, просто… словом… сын мне всегда все рассказывает… Впрочем, я вовсе не собираюсь ставить его в пример. Он беспокоит нас…

Правой рукой, в которой у него была фуражка, он ни разу не пошевелил. А пальцами левой перебирал в кармане, и штанина при этом шевелилась; он вынимал руку из кармана, как бы подчеркивая какое-нибудь слово, и опять ее прятал. Видимо, сильно волновался.

— Впрочем, незачем так распространяться… я хотел только повидать вас, — улыбнулся он и тихо повторил, словно оправдываясь в чем-то постыдном: — Право же, хотел только повидать вас.

Еще минутку постоял, потом вежливо попрощался и ушел.

Оставшись один, я сразу пошел к тебе в спальню, но тебя там не было, в квартире было пусто. Не помню другого чувства, кроме усталости, когда я садился в машину, решив немедленно поговорить с Магдой. Ведь я всегда так верил ей. Я опасался не застать ее и боялся встретиться с этим Мартином. А что, если он будет один в комнате? Я сразу затормозил. И чуть не налетел на стоявший на стоянке «вартбург». Не знаю, что происходило с моими глазами. Я, правда, убрал газ, но все время было ощущение, что «вартбург» вот-вот двинется, уже покидает место, на котором стоял, и вдруг останавливается. Меня бросило в жар. Я вышел из машины, и одновременно со мной, пожалуй с теми же движениями, из «вартбурга» вышел полный усатый мужчина. Мы посмотрели друг на друга. Он ухмыльнулся, сдвинул на затылок зеленую шляпу с темно-зеленой репсовой лентой и охотничьим значком. Знаешь эти охотничьи шляпы? Выпятил нижнюю губу, протянул мне руку и представился:

— Хадяэди Виктор. С каждым случается, да, да, я тоже как-то… а потом врезался в мост. — Челюсти у него двигались, будто он при этом что-то жевал. Я так и не понял, чего он хочет, даже после того, как он закрыл дверцу машины и подал мне руку.

Мне казалось, что я этого человека где-то видел, где-то встречал в последние годы, он попадался мне среди неизвестных мне судеб, всегда подобных надеждам. Зажглись городские фонари, и при их свете этот человек напомнил мне меня самого; впечатление было такое, будто я представился самому себе и должен сделать выбор между двумя неизвестными мне последствиями, от которых ожидаю счастья.

И вдруг я почувствовал себя таким счастливым, будто на это у меня были какие-то причины. Будто все встречи на этой бескрайней земле могли вести к счастью, заставляющему забывать, или к несчастью, заставляющему вспоминать; будто они имели такое же значение, как вопрос. Ибо у меня всегда вызывал ощущение вопроса этот город, в котором я так любил жить, что часто блаженно расстегивал пиджак, как в тот день, когда у нас родилась дочь, которую я недавно застал одинокой в кровати, словно было утро. Магда поразила меня:

— Я знала, что ты придешь! — Она привернула радиоприемник.

Я чувствовал, что не выдержу. Опять четыре стены комнаты, думал я. Больше не могу. Все время, что мы молчали, я набирался мужества сказать ей, что Мартин не любит ее и терпит только из жалости, что наступит день, один из предстоящих ей дней, когда она вынуждена будет уйти от него. Я уже начал говорить, произнес ее имя, когда она перебила меня:

— Ну, когда ты заговоришь? — Она улыбнулась. — А у меня уже есть машина!

Магда вытащила игрушку — красный бакелитовый заводной автомобильчик. Как в былые времена, уселась с ним на ковер у моих ног и откинула назад голову.

— Какой сегодня был ветер! — сказала она. Отсвет зеленой лампочки приемника дрожал на ее лице. Пытаясь поймать его, она схватилась за щеку, минутку ее подержала, словно у нее болел зуб. Потом поджала ноги и села по-турецки.

— Отец, как ты думаешь, американцы развяжут войну? — спросила она мягким голоском и положила автомобильчик ко мне на колени. Рассмеялась и вытянула ноги. Пальцы торчали у нее из соломенных домашних туфель. Она сначала сняла одну, потом вторую. Я смотрел на ее маленькие ноги.

— Почему ты утром так быстро ушел? Я даже не успела поговорить с тобой! — вздохнула она. — Люблю быть с тобой. Мне кажется, что я опять становлюсь маленькой. Ты не думай, то, что я тебе сейчас скажу, нисколько не противоречит сказанному сегодня утром, предупреждаю тебя, чтобы потом ты напрасно не… — она не договорила. Попросила сигарету и засмеялась. — Приходится тебя эксплуатировать, раз уж ты здесь, — я весь день сидела без сигарет!

Я спросил, не нужны ли ей деньги. Она отказалась. Все-таки я оставил ей двести крон — все, что мне удалось второпях вынуть, пока она отвернулась, и сунуть в полуоткрытый ящичек ночного столика.