Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 1)
Словацкая новелла
ОТ РЕДАКЦИИ
Сборник «Словацкая новелла», предлагаемый советскому читателю, бесспорно, представляет сегодняшний день современной словацкой прозы.
По мысли его создателей, сборник должен был объединить все генерации, действующие в литературном процессе нашего времени, подтверждая тем самым мысль о преемственности как о благотворном факторе всякого развития.
Включив в сборник произведения писателей разных поколений, его создатели вместе с тем решали и другую задачу, а именно — показать все многообразие стилей, существующих в современной словацкой литературе, литературе социалистической.
К этим двум, естественно, присоединилась и третья задача — через богатство тем раскрыть богатство духовной жизни народа, строящего новую жизнь, но не забывающего при этом, ценою каких жертв ему удалось приступить к ее строительству.
Вот почему одной из главных тем сборника является тема народной борьбы с гитлеровским фашизмом в годы второй мировой войны. И не случайно на эту тему пишут и молодые писатели (Петер Балга, «Маэстро»), и писатели старшего поколения (Альфонс Беднар, «Зыбка», Доминик Татарка, «Рыжий Бенчат»).
К новеллам этой темы примыкают новеллы, которые пронизаны пафосом борьбы за мир (Петер Карваш, «Идиллия на Рейне», Ладислав Мнячко, «Кладбище убитых немцев», Ладислав Тяжкий, «Неизвестный солдат не имеет могилы»). Написанные в публицистической манере, они призывают народы отстоять мир, сделать все для того, чтобы не повторилась трагедия сороковых годов.
Проблематика строительства новой жизни также занимает ведущее место в сборнике. Разумеется, новеллы на эту тему настолько сюжетно разнообразны, что не представляется возможным провести здесь строгую классификацию. Для них в равной мере характерны и страстная публицистичность (Владимир Минач, «Оскорбленный») и традиционный лиризм (Винцент Шикула, «Танцуй, танцуй…»).
Большое внимание уделяют словацкие новеллисты становлению нового человека, борьбе за его моральную чистоту, честность, порядочность. Новеллы на эту тему (Душан Кужел, «Поставил я большой забор», Антон Гикиш, «Мышонок», Ярослава Блажкова, «Рассказ, полный снега», Ян Йоганидес, «Личное», Владимир Минач, «Вместо цветов…») не равноценны по значительности поставленных в них проблем, но общим для них, бесспорно, является глубокая заинтересованность писателя в моральном здоровье всех членов общества.
В 1965 году наше издательство выпустило сборник «По второму кругу», начав тем самым периодическое знакомство с достижениями современных чешских новеллистов.
Теперь мы приступаем к такому же знакомству советских читателей с творчеством новеллистов словацких — талантливых художников братской социалистической Чехословакии.
МАЭСТРО
Как его звали — неважно. Его выследили и схватили. Он не верил, что старикашка может предать. Целыми днями тот сидел перед домом, щурясь на солнце, сердито сопел и пророчил партизанам плохой конец. А накануне его ареста успокоился. Растягивал высохшие губы в довольную ухмылку и никакой беды не пророчил.
Ночью в сарай пришла старикова внучка и умоляла партизана уйти. Она боязливо жалась к нему, словно хотела защитить от чего-то. Имени его она тоже не знала. Здесь никто его не знал.
— Дед нынче странный какой-то, — сказала девушка. — Беги! Теперь у тебя сил хватит.
Он посмеялся над ней. Рана его почти затянулась, он мог бы бежать, но ему не хотелось расставаться с ней. Дожидаясь товарищей, он набросал ее портрет — карандашом, на клочке бумаги, который она где-то раздобыла. Ему было хорошо с ней. Старый щерится — это подозрительно. К чему скрывать? Но и в панику впадать тоже причин нет. Вроде безобидный старикашка — так, во всяком случае, партизану казалось.
Через щели в крыше пробивались солнечные лучи. Девушка задремала. Он легонько погладил ее по волосам, пряди защекотали ладонь. Вдруг сухо скрипнули ступеньки. Она мгновенно встрепенулась и вскрикнула от ужаса. Крышка чердачного люка поднялась — и он увидел сначала каску, а потом голову нациста.
Он даже не пытался сопротивляться, а ее никак не могли оттащить от него…
Ночью прошел дождь и дорогу развезло. Теперь ливень унялся. Отовсюду со дворов выбегали дети и с любопытством глазели на странную процессию. На носу конвоира-эсэсовца, справа, сидела большая бородавка.
Арестованного сдали тучному плешивому майору. На столе перед майором возвышалась аккуратная стопка донесений и бумаг. Все карандаши были аккуратно отточены и ровненько уложены возле чернильницы — один за другим.
Майор взглянул на арестованного, близоруко прищурив глаза, и пошутил:
— Однако ночку вы провели недурно.
«И об этом доложили», — гневно подумал арестованный, с презрением глядя на майора.
Майор был человек искушенный в своем деле. По тому как схваченный реагировал на его слова, он почувствовал, что с ним он может поговорить и без тщедушного переводчика. Он знал, что о неприятных вещах люди предпочитают говорить с глазу на глаз.
— Нет, нет! Я далек от того, чтобы упрекать вас, у каждого своя суббота, — продолжал майор. — Я сам не прочь переспать с хорошенькой девочкой… Ну, ну, не кипятитесь. Некоторая откровенность не повредит ни вам, ни мне. Не так ли?
Он трепался, долго трепался и все не мог остановиться. Майор принадлежал к тому сорту людей, которые любят послушать самих себя. По-немецки, в изысканных выражениях, он выложил перед арестованным свои теории насчет женщин.
— По-моему, нет ничего лучше, чем тонконогие. Они могут показаться худыми, но, поверьте, лучше ничего не найти. Впрочем, я могу переспать и с толстушкой. Хотя они ни в какое сравнение не идут с тонконогими — те горячее.
Майор постучал по столу короткими жирными пальцами, не спуская с арестованного взгляда своих близоруких глаз.
— Не могу себе представить, как это вы могли оказаться в одной компании с бандитами. Люди вашего склада стоят в стороне от военных дел. Я не знаю рода ваших занятий, но думаю, не ошибусь, если скажу, что вы могли быть художником. — Он улыбнулся своей проницательности. — У вас такие, как бы это сказать, вдохновенные, живые глаза. Разве я неправ?
— Вы правы, я художник.
— Рад познакомиться с вами. Гретц. Майор Гретц.
Сырой подвал… Его пытает одноглазый квадратный эсэсовец. Он хлещет его стальными прутьями механически заученными движениями. Рубашка арестованного взмокла от крови. В углу на стуле сидит Гретц. Он смеется. Есть чему.
— Извините, это всего лишь пустая формальность, — обращается он к художнику с подчеркнутой вежливостью. — Но, пока вы не будете настолько любезны… Вы говорите, что учились в L’école des Beaux arts[1].
— Да, в Beaux arts. Целый год на стипендии.
— Я тоже был в Париже — еще перед войной, туристом. Прекрасный город, пожалуй, только люди чересчур легкомысленны. Мы, немцы, никогда не любили ветрогонов, хотя в молодости я… А где теперь ваши?
— Не могу знать, господин майор.
— Вот я и говорю — вы легкомысленны. Это у вас, наверное, оттуда. К тому же вы еще и упрямы. Весьма дурные наклонности.
Очевидно, прежнему владельцу погреб служил мастерской. К большому столу были прикручены тиски.
— Полезный инструмент, — заметил Гретц, указывая на них арестованному. — Обратите внимание, они в крови.
— Кармин, — догадался художник. — Краска еще не засохла, а тут переходит в краплак.
— Кровью не пишут, маэстро… Позвольте вашу руку! Не эту, правую, маэстро. Вы ведь пишете правой, надеюсь?
— Да, работал когда-то правой.
— Пальцы целы пока. Видно, прежде это были чуткие, нежные пальцы… Сколько вас, маэстро?
— Где?
— В вашей шайке.
— Я всегда работал в одиночку, господин майор.
Гретц вложил его указательный палец в челюсти тисков и завинтил их.
Пленник стиснул зубы; кое-кто утверждает, что если стиснуть зубы, то выдержишь дольше. Но и со стиснутыми зубами это такая боль!.. Он глухо застонал.
— Отличный признак, маэстро. Остальные пока в порядке. Мне рассказывали, что у одного художника на правой руке осталось только два пальца, но писал он превосходно. Я был знаком с Фрицем Готтершрубером, тот писал ногой. Он сделал мне чудный натюрморт с огурцами.
Гретц развинтил тиски, они стали несколько свободнее. Из размозженного пальца арестанта потоком хлынула кровь.
— Кого из художников вы любите больше всего? Я обожаю импрессионистов. В последний раз, уезжая из Франции, я захватил с собой двух Ван Гогов. Но лучше было бы взять что-нибудь из Лувра. Там есть прелестные вещицы. Я с удовольствием повесил бы у себя дома что-нибудь из раннего Мане. Вам нравится Мане?
— Не понимаю, как можете вы любить импрессионистов и при этом заниматься таким ремеслом?
— Если бы я владел кистью, то, может быть, стал бы художником. Это не исключено. Но служба в гестапо налагает иные обязанности, маэстро… Вы уже все взвесили, маэстро?
— Я не могу удовлетворить вашего любопытства, господин майор.
— Жаль пальцев, маэстро, но ничего не поделаешь. Позвольте?
На стальной доске лежат раскаленные клещи. Последние проблески напускной сердечности исчезли с лица Гретца. Майор натягивает огромные, с одним пальцем, рукавицы и подносит клещи к лицу художника. Ни звука! Запах паленого мяса. Шипение. Терпение немца иссякло.
Он больше не выдержит. Перед глазами плывут радужные круги. Обморок? Он теряет сознание, падает. Куда? Куда-то в пропасть. Перед ним возникает «Распятие» Берлигьери. Каким смешным кажется ему теперь изможденный Христос! «Как будто радуется», — проносится у него в мозгу. Руки у художника распластаны, как клешни… Нет! Словно клещи… На лбу выступил холодный пот. В ушах шумит, словно откуда-то издали доносится гул потока. Вода несется стремительно. Вот она рядом… Вода, много воды. Поток обрушивается на голову и приятно холодит.