Винсент Килпастор – Винсент, убей пастора (страница 10)
Обычно Трубач и Натаха вмазавшись, ещё на приходе всегда бегут ебаться в мою ванну, а я остаюсь в комнате один. Чтобы не слышать Натахиных криков, и не впасть в грех, я одеваю наушники и приходуюсь под мрачный Блэк Сэббат.
Не выдерживаю и луплю без благословения Трубача этот кубс такой скоростью и ветерком, что сгибается поршень старой затёртой одноразовой инсулинки Луер. Я вижу как в моё тело входят последние капли.
Доза оказалась слишком велика. На меня со всего размаха падает бетонная плита. Сэббат тут же гаснет в наушниках, и наступает тишина. Сердце секунду назад лупившее как спортивный движок с форсажем, резко останавливается. Останавливается и весь мир вокруг.
Космическая тишина и чернота. Вакуум полный. Бесконечность. Мрак. Открываю глаза — такая же темнота и звенящая пустота. Покой. Похоже, глаза и уши мне больше не нужны — видеть и слышать в моем новом мире абсолютно нечего.
Вдруг где-то в самом вверху чёрной пустоты вдруг появляется яркая звезда. Я спокойно фиксирую эту перемену. Звезда ослепительна на фоне чёрной тьмы. Звезда становится ближе, и я замечаю, что это вход в тоннель яркого белого света. Белого как молочный туман.
Туман ярко светится.
То что осталось от меня — какой-то лёгкий пузырёк воздуха, вдруг поднимается со дна темноты и раскачиваясь, медленно начинает всплывать к свету. Как будто со дна аквариума вверх всплывают пузырьки. Все ближе к свету. Вверх. Только вверх. Медленно и грациозно. И я почему-то уже знаю — нет сильнее в мире и вселенной счастья, как слиться с этим светом. Свет и есть ответ на главный вопрос. Свет и есть Истина. Свет и есть я. И я плыву к нему. Жаль не успею никому сообщить. Но на них на всех мне уже плевать. Через несколько секунд я войду в Царствие.
Когда до Света так близко, что можно дотянуться рукой, на меня с размаху опять падает та самая многотонная бетонная плита, и я резко открываю глаза в своей квартирке на Щёлковской. Надо мной совершенно очумелые лица Трубача и Натахи.
«Тебе ещё не время» — вот единственная мысль прожигающая мозг. «Тебе ещё не время». «Не сейчас».
А мне хочется вернуться в Свет. Там было так… покойно и хорошо.
***
Почему я вдруг сейчас это вспомнил?
Слова эти — «Тебе ещё не время». Неужели и мне жизнь сохранена была тогда с целью? У жизни есть цель?! А я тогда чуть не умер?
Или просто глюки от передоза? Глюки или нет — но я теперь знаю точно — смерти нет в природе, а поэтому бояться нам с вами, драгоценные мои, нечего!
Плохо, что я похоже опять на стимуляторы присел.
Знаю ведь прекрасно чем все кончится, и опять лезу. А тут ведь не Москва. Сдохну под забором и исчезну. Винт, спид, средство от похудания Джени Кранк. Средство от жизни.
Меня и так юридически в этой стране не существует. Никто не заметит, что я сдох. Спид негров, которым торгуют они в центре города, доведёт дело до конца. Рафу ведь двадцать лет только. А мне болвану? И все в игры эти играю, до сих пор играю. Вроде бы вся жизнь еще впереди. А вот хрен — уже половина-то прожита. Надеюсь не лучшая половина.
А Раф этот где? Может, приняли менты? Что я тогда дяде Саше тогда врать стану?
И холодно-то как на улице. Холодно. Печку что-ль включить?
Почему в этой Америке всегда так холодно?
ГЛАВА 5
«ПЕЛЕВИНСКИЙ БОЯН БОЯНЫЧ»
Как и было договорено я волоку Рафа на моего Мела Гибсона — пробудить в нем веру через жалость. Похоже не срабатывает. Раф умудряется всю дорогу лупить попкорн и пялиться на девок. Еще и меня отвлекает — локтем вон все ребра искалечил.
Мы выходим из кинотеатра. Скоро уже стемнеет. У меня остается два часа до глубокого погружения в унитазы новой родины. Времени хватит чтоб заехать на ужин в гостеприимный дом Рафа. Поглазеть на Лилю — и двинуть на собственную Голгофу в ширпотреб-магазин.
В кармане вдруг нервно дергается мобила:
— Yep?
— На работу не выходи сегодня, yep.
Звонит Володя, мой босс, бывший налоговый мент из неведомого Тернопыля.
— Ура!! А почему?
— Вчера иммигрейшн четверых мексов приняла с магазина в Брукпарке. Есть информация, что сегодня будут шерстить магазины в твоем районе. Деловой. Информация у него видите ли есть. Наверно напрямую из департмент оф хоумлэнд секюрити.
— Ты не выходи сегодня на всякий случай сам, и бабе Славе позвони, пусть тоже дома сидит.
— Ну окей, спасиба за заботу, отец ты мой родной.
***
Звоню бабе Славе.
Бабу Славу необходимо внести во все учебники по выживанию нелегалов.
В конце восмидесятых она купила путевку в Акопулько и перешла мексо-пендоскую границу в штате Аризона. Когда ее останавливают менты за превышение скорости, она показыват им профсоюзный билет и говорит :
«Вот юкрайн интернэшл лайсенс –разумиешь?»
Ее аргументы настолько весомы, что менты разводят руками и благословляют ее в путь.
Еще она знает два ходовых английских оборота — «С кузни» (excuse me) и «На сале» (For Sale).
Сразу по приезду она работала на грязном химпроизводстве — туда даже мексы с монголами не идут, заболела раком. Три с половиной года лечилась химтерапией, радиацией и еще какой хренью. Теперь она совершенно лысая и кокетливо носит некое подобие головного убора, сильно смахивающего на чалму Айятоллы Хомейни.
Она должна за все медицинские процедуры что–то около ста шестидесяти тысяч баксов, и у врачей-убийц хватает упрямства высылать ей счет вначале каждого месяца.
«Зроблю ишо трохи грошей — и тикати отседа» — мечтает она.
Я не думаю, что она добровольно уедет. Как говорит мой друг — на лицо синдром Бенджамина, зараза которая передается человеку через стодолларовые банкноты. Главный симптом — у вас в глазах начинают появляться долларовые значки $.
Итак в активе — неожиданный выходной, да еще и какой день — Хеллоуин — День всех долбанных святых, мать твою, ублюдак!
Поужинав можно куда–нибудь рвануть с Рафом, только не долбаный грейхаунд. Хватит спидить. Хватит. Хочется экзотики. Кроме того надо все же расширить горизонты мироздания для Рафа.
— Ну что Рафик, ты уже связями оброс на новом месте? Грибочков найти сможешь?
— Грибочков?
— Шрумз, Рафа, МАА- шрумз. Грибы. И место где можно трипануть без запала.
— Поедем к Никки, она и торгует и кушает их сама. Я у ней шалу брал. Добрая шала. У ней в доме останемся — там всегда кто-нибудь прибывает. Вечный хеппенинг.
— Хорошо сказал — вечный хеппенинг! Книжки писать попробуй — может выписишься в гения. И чё пачём?
— Унция — тридцатник
— Ну, к Никки, так к Никки, господа!
Возьму две унции. Унция — это нормально должно быть на такого верзилу как Раф. Пусть прочувствует до мозга костей по первому разу. И поближе познакомится со Вселенной.
***
Мы жрем грибы из бутербродных зиплоков запивая спрайтом из галлоновой бутыли. «Некола для Николы» -так и хочется брякнуть, а не поймет ведь. Уже скорее от тоски и культурного голода, отрыва от феербаховой сиськи матери-родины запеваю:
— Я в осеннем лесу, пил березовый спрайт!
Грибы вкусные. Но это не главное их качество. Теперь надо гнать по адресу, который продиктовала по телефону Никки — опухнуть на ночь. Адресок где-то в Лейквуде — двадцать минут езды от сюда. «Как раз доедим и вставит» — рассчитываю я. «Вот доедим и выправит».
Однако выправлять начинает значительно раньше.
Я схожу с хайвея и останавливаюсь на светофоре. Уоу, какой же красивый тут светофор. Он светит мне добрым красным светом. У света нет дна. Мне хочеться в нем раствориться без остатка. Все обламывает Раф — «зеленый же» -снова пихает меня локтем в бок. Сука, ща пакажу как нетепличные русские ездят –ваще хуй на светофорах буду останавливаться.
Парковка занимает минут десять — машина стала какой-то длиной и совершенно плоской. Раф сожрал всю свою унцию. Я не рискнул и сейчас прячу под сидение остатки грибов, бумажник и мобилу — кто его знает что там за друзья у Никки. Может уголовники какие. А то и вообще — негры. Хотя это должно быть интересное сочетание: уголовники-грибоеды, негры-психонавты.
На улице, на воздухе вроде совсем трезвею. Но это обманчиво. Грибы они волнами накрывают с нарастающей амплитудой. Отрезвеете, не ссыте. Только не сейсас — часиков эдак через шесть.
А эта Никки — ничо так себе, ноги только коротковаты, ну дак и я не Сабонис. Я скорее Даля Грибаускайте.
Карабкаюсь в кресло и тут приятная часть вечера сразу же и кончается. Моментально.
Сначала ковер под ногами превращаеться в извилистый, покрытый сосудами студенистый человеческий мозг. Я пытаюсь обратить внимание всех находящихся в комнате — человек пять, в основном студенты муницапального колледжа, ведущие светскую беседу. «Эй — гляньте — мы ходим по чьим то мозгам!»
Вместо этого из сушнякового горла вырывается мягкий шелест. Английский я забыл напрочь. Понимаю малость. Но чтоб сказать хоть слово…