Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 55)

Еще одна серьезная разница видна в настроении, если сравнить, например, «Холодный октябрь» Миллеса и «Беление холстов близ Овервеена» Рёйсдаля, а также «Ирландских эмигрантов» Холла и «Чтение Библии» Рембрандта.

Рембрандт и Рёйсдаль великолепны как в нашем восприятии, так и в восприятии их современников, однако в работах нынешних художников есть то, что вызывает в нас более личный, более задушевный отклик.

То же самое можно сказать о ксилографиях Свайна и о гравюрах старых немецких мастеров.

Таким образом, современные художники совершили ошибку, когда несколько лет назад, поддавшись моде, начали подражать старым мастерам.

Поэтому так справедливы слова папаши Милле: «Il me semble absurde que les hommes veuillent paraître autre chose que ce qu’ils sont»[118]. Казалось бы, избитая истина, но она бесконечно глубока, словно океан, и я полагаю, что ею стоит руководствоваться во всех начинаниях.

Еще сообщаю тебе, что с этого дня я вновь буду регулярно трудиться, – работа должна продолжаться во что бы то ни стало; и хочу добавить, что очень жду писем и желаю тебе спокойной ночи.

До свидания, жму руку.

Если тебя не затруднит, не забудь, пожалуйста, о плотной бумаге энгр, образец прилагается. Тонкая у меня пока в достатке. На плотной энгр я могу писать акварели, но, например, на sans fin[119] они всегда получаются непрозрачными, и это не совсем моя вина.

Ту сегодняшнюю колыбельку я нарисую еще сто раз. С упорством.

Воскресенье, утро

Дорогой Тео,

получил твое письмо, как и приложенные к нему 50 франков. От всего сердца благодарю тебя за это и очень рад, что ты сообщил детали своего приезда.

Не будешь ли ты против, если мы условимся провести вместе все свободное время, которое останется у тебя по завершении твоих здешних дел и визитов, и при этом постараемся обрести то же настроение, как тогда на Рейсвейкской мельнице?

Что до меня, старина, – хотя той мельницы уже нет, а годы пролетели безвозвратно, как и моя былая молодость, – во мне вновь пробудилась глубокая вера в то, что существует нечто хорошее, ради чего стоит прилагать усилия и изо всех сил стараться серьезно относиться к жизни. Наверное или даже наверняка, сейчас я в этом уверен тверже, чем ранее, когда у меня было меньше опыта. Сегодня для меня главное – выразить поэзию минувших дней в рисунках.

Твое письмо пересеклось с моим, в котором я тебе поведал о своем решении, независимо от состояния своего здоровья, продолжать регулярную работу.

Что ж, я так и поступил и сносно себя чувствую, хотя мне приходится принимать больше лекарств, чтобы продолжать в том же духе. Но разумеется, сама работа помогает мыслям проясниться – под конец отсутствие возможности рисовать было для меня совершенно невыносимым. К твоему приезду, брат, у меня будет для тебя несколько акварелей. Черт возьми, мастерская работает на отлично. Помнишь, прошлой зимой я пообещал, что через год ты получишь акварели.

Эти работы просто должны продемонстрировать, что рисование и проработка правильной перспективы и пропорций одновременно помогают мне делать успехи в акварели.

Я создал их для того, чтобы, во-первых, проверить, насколько мне проще работать над акварелями сейчас, после того как я долгое время (около полугода) занимался одними рисунками, и, во-вторых, чтобы понять, что именно следует еще проработать: основы или первоначальный набросок, от которого все зависит.

Это пейзажи, у них сложная перспектива, и их было очень сложно писать – но именно поэтому в них присутствует настоящий голландский характер и дух. Они похожи на те, что я отослал тебе в прошлый раз, и так же основательно прорисованы, только теперь в них присутствуют краски: нежно-зеленый цвет луга контрастирует с красной черепичной крышей, свет в небе – с приглушенными тонами на переднем плане – со складом, с землей и мокрыми досками.

Оценивая меня и мое поведение, Терстех всегда исходит из своего предубеждения: я ничего не умею и ни на что не способен. Я слышал это от него самого: «Ах, с той твоей картиной дела обстоят так же, как и с другими твоими начинаниями, – ничего не выйдет».

Так он говорил той зимой, то же самое повторил и сейчас. Я ответил ему на это, что мне будет приятно не навещать и не принимать его у себя в следующие полгода. Подобные разговоры мне только мешают и выводят меня из себя.

Пойми: именно по этой причине мне на него наплевать, и меня вполне устраивает, что он наконец ясно понял: в последнее время я его не выношу и предпочитаю с ним не общаться.

Я продолжу спокойно работать, а он пусть сколько душе угодно рассказывает всякую чепуху обо мне, которая только может прийти ему в голову.

Пока он не мешает моей работе, я и думать о нем не стану.

Этой зимой он сказал, что приложит все усилия для того, чтобы я больше не получал от тебя денег, но это другое дело. Тогда я немедленно написал тебе.

Но пока вновь не случится нечто подобное, я о нем больше писать не буду. С моей стороны глупо бегать за ним со словами: «Господин Т., господин Т., что бы вы ни говорили, я настоящий художник, такой же, как и все остальные».

Нет, именно потому, что это (искусство) вошло в мою плоть и кровь, я предпочитаю взять свои вещи и преспокойно отправиться на луг или в дюны или работать в мастерской с моделью, не обращая на него ни малейшего внимания.

Меня порадовало, что ты тоже на днях прочел «Чрево Парижа». А я к тому же прочел еще и «Нана». Знаешь, Золя на самом деле – второй Бальзак.

Первый Бальзак описывает общество между 1815 и 1848 годом, Золя начинает там, где остановился Бальзак, и доходит до Седана[120], то есть до наших дней.

По-моему, это невыразимо прекрасно. Теперь я должен спросить, что ты думаешь о госпоже Франсуа, которая подбирает и увозит с собой бедного Флорана, лежавшего в беспамятстве посреди дороги, по которой ездят повозки с овощами. Хотя другие зеленщицы кричат ей: «Оставьте этого пьяницу! У нас нет времени подбирать всех, кто валяется в канаве» и так далее. Спокойный, полный достоинства и добра образ госпожи Франсуа, нарисованный на фоне парижского рынка Ле-Аль, проходит через всю книгу, контрастируя с жестоким эгоизмом других женщин.

Понимаешь, Тео, я полагаю, что госпожа Франсуа проявила настоящую любовь к ближнему, и в отношении Син я сделал и продолжу делать то, что сделал бы такой человек, как госпожа Франсуа, для Флорана, если бы он любил ее больше, чем политику. Видишь ли, подобный гуманизм – соль жизни, без него жизнь для меня не имела бы смысла. Довольно об этом. То, что говорит Терстех, интересует меня так же мало, как госпожу Франсуа – окрики других зеленщиков и зеленщиц: «Оставь его, у нас нет времени». Короче говоря, это все шум и суматоха. К тому же Син вскоре сама сможет обеспечивать себя, зарабатывая позированием. «Скорбь» – мой лучший рисунок, по крайней мере, я считаю его лучшим из созданных мной; это она позировала для него, и я тебе обещаю, что меньше чем через год рисунки начнут появляться регулярно, в том числе и такие, где есть человеческие фигуры. Ибо знай: как бы я ни любил пейзажи, еще больше я люблю фигуры. Тем не менее это самое сложное, и, разумеется, для этого потребуется много этюдов, труда и времени. Но не ошибайся, думая, будто она препятствует моей работе: ты сам все увидишь, побывав в мастерской. Если бы из-за нее я работал меньше, то признал бы твою правоту, но сейчас все и вправду совершенно наоборот. Как бы то ни было, надеюсь, что мы с течением времени придем к согласию, и в этом нам скорее помогут рисунки, нежели слова. Мне так надоели слова. Ну да ладно.

Однако, старина, я так рад твоему приезду. Действительно ли мы отправимся гулять по лугам? Перед нами не будет ничего, кроме спокойной, нежной, изящной зелени и очень светлого неба. Это же отлично! И море! И пляж! И СТАРЫЕ задворки Схевенингена. Одно удовольствие.

Кстати, в последнее время мне попадаются рисунки углем Т. де Бока, обычно небо на них отретушировано белым и светло-голубым – они прекрасны и нравятся мне больше его картин.

Не могу передать, как мне хорошо в мастерской, – сейчас, когда я вновь приступил к делу, я остро ощущаю ее влияние. Посмотрим, скажет ли еще кто-то о моих рисунках: «Это всего лишь старые». Я болел не потому, что получал от этого удовольствие.

Представь себе, как я часа в четыре утра сижу перед чердачным окном и исследую с помощью перспективной рамки луга и плотницкий двор, когда во внутреннем дворике разжигаются очаги, на которых варят кофе, и первый рабочий неспешным шагом заходит на плотницкий двор.

Над красными черепичными крышами, между черными дымящими трубами, пролетает стая белых голубей. А позади этого – бесконечность изысканной нежной зелени, многие и многие мили ровных лугов и серое небо, такое неподвижное, такое безмятежное, как на картинах Коро или ван Гойена.

Этот вид: гребни крыш и водостоки с проросшей в них травой, раннее утро, первые признаки жизни и пробуждения – птица в полете, дым из трубы, человек, бредущий далеко внизу, – все это также составляет сюжет моей акварели. Надеюсь, тебе она понравится.

Полагаю, мои успехи в будущем зависят от моей работы больше, чем от чего-либо другого. Если я буду в добром здравии, то спокойно продолжу свою борьбу в той же манере, и ни в какой другой: смотря в окно на явления природы и достоверно, с любовью их зарисовывая.