Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 52)

Ладно. Мне было бы очень приятно получить письмо от тебя в эти дни.

Син готовится к отъезду. Я много думаю о ней и жду ее скорейшего возвращения. Надеюсь, она справится.

Я какое-то время держался, продолжая работать, но в итоге понял, что нужно срочно обратиться к врачу. И сегодня утром он заверил меня, что я вскоре поправлюсь. Дошли ли до тебя те два маленьких рисунка?

До свидания, жму руку и желаю тебе столько успеха, сколько человек может выдержать.

Должен повторить, что из-за случая с Гелом, когда семья хотела установить надо мной что-то вроде опекунства по причине слабого физического здоровья, им теперь будет сложно резко сменить направление, сославшись на финансовую сторону дела, и больше не упоминать о физическом здоровье. Подобные доводы не имеют никаких оснований. Еще раз: я надеюсь, что так далеко они не зайдут.

Напиши поскорее, мне этого очень не хватает.

Ты знаешь, Тео, что я не обсуждаю ни с местным доктором, ни с профессором в Лейдене наши семейные дела, но так как я нахожусь на лечении у первого, а Син – у второго, одного моего слова достаточно, чтобы в случае необходимости противопоставить ходатайство этих двух господ другим потенциальным свидетельствам тех нескольких людей, упомянутых тобой.

Воскресенье, после полудня

Дорогой Тео,

как я уже писал накануне, я побывал в Лейдене. Син родила вчера вечером, роды были очень тяжелыми, но, слава Богу, она выжила, и ее очень милый парнишка тоже. Мы отправились туда вместе с ее матерью и ребенком – ты можешь представить, как мы ужасно волновались, не зная, каким будет ответ, когда спросили о ней медсестру в больнице. И были несказанно рады услышать: «Родила сегодня ночью… но вам нельзя с ней долго говорить». Я не скоро забуду это «вам нельзя с ней долго говорить», потому что это означало «вы все еще можете с ней поговорить», а могло быть и «вы больше с ней никогда не поговорите». Тео, я был так счастлив, когда вновь ее увидел. А она лежала рядом с окном, из которого открывался вид на сад, заполненный солнечным светом и зеленью, пребывая в своего рода дремоте от изнеможения, находясь между сном и бодрствованием, когда подняла глаза и заметила всех нас. Ах, дружище, как она смотрела и как была рада видеть нас и тому, что мы ненароком приехали ровно через 12 часов после того, как все произошло; при этом видеться разрешено всего 1 час, раз в неделю. И она очень повеселела и во всех смыслах пришла в себя, и расспрашивала нас обо всем.

Но кем я не мог налюбоваться, так это ребенком, в особенности потому, что, хотя его и вытащили с помощью хирургических щипцов, он ни в коей мере не пострадал и лежал в своей колыбели с таким видом, будто познал все тайны этого мира. Эти доктора все же молодцы. Но, судя по описанию, положение было критическим. При этом присутствовало пять профессоров, а ее анестезировали хлороформом. К тому времени ей уже многое пришлось вынести: ребенок застрял [в утробе], и это продолжалось с девяти вечера до половины второго утра. У нее и сейчас все еще сильные боли. Но она позабыла все, увидев нас, и даже сумела сказать, что мы вскоре вновь будем заниматься рисованием, и я совсем не против того, чтобы ее предсказание сбылось. У нее нет разрывов или чего-нибудь другого, вполне возможного в таких случаях.

Черт побери! Я так благодарен за это! Вот только мрачная тень все еще грозит нам, и мастер Альбрехт Дюрер прекрасно понимал это, поместив смерть позади молодой пары на прекрасной гравюре, которая тебе известна. Но мы надеемся, что мрачная тень так и останется тенью и вновь исчезнет. Теперь, Тео, тебе все об этом известно, если бы не твоя помощь, Син, вероятно, не было на свете. И еще кое-что: я сказал Син, чтобы она попросила профессора хорошенько ее осмотреть, так как у нее часто бывает то, что называется белыми выделениями. И он дал ей советы, как надо себя вести, чтобы полностью поправиться.

Он говорит, что она не раз была на волосок от гибели, когда у нее болело горло и случился выкидыш, а также этой зимой, что она совершенно ослаблена многими годами невзгод и волнений, что теперь, когда ей не придется вести такую жизнь, она сама по себе может оправиться, если ничего не случится и у нее будут покой и укрепляющие здоровье средства, если она будет подолгу находиться на свежем воздухе и не станет заниматься тяжелым трудом.

Когда ее горести останутся в прошлом, в ее жизни начнется совершенно новая глава, и хотя она не сможет вернуть свою весну, которая была весьма суровой, тем ярче будет вторая пора ее расцвета. Ты же знаешь: в середине лета, когда жара спадает, на деревьях опять появляются новые листья, новая молодая зелень перекрывает старую, пожухлую.

Я сижу и пишу тебе письмо у матери Син, у окна, выходящего в своего рода внутренний дворик. Я зарисовал его дважды: первый раз в большом и второй – в меньшем формате. Оба сейчас у К. М., это те самые рисунки, которые так понравились Раппарду, в особенности большой. Я бы хотел, чтобы ты на них посмотрел, если навестишь К. М., потому что мне интересно узнать твое мнение, особенно о большом. Когда ты приедешь?

Я очень по тебе скучаю. Ладно, брат, теперь ты знаешь, что сегодня я плакал от счастья. Спасибо за все, старина, и верь мне, мысленно жму руку.

Дорогой брат,

получив твое письмо, а также приложенные к нему 100 франков, благодарю тебя от всего сердца и хочу сразу же тебе ответить. Полагаю, будет полезно объяснить тебе, обстоятельно, откровенно и со всей серьезностью, на которую я только способен, некоторые важные истины, которые тебе следует знать и понимать. Так что я надеюсь, что ты прочтешь это письмо не торопясь и терпеливо – от этого для меня очень многое зависит. Завтра утром я вернусь в больницу и спокойно приклоню там голову, если буду знать, что объяснил тебе все, так подробно и ясно, как это позволяет расстояние между нами.

Было бы гораздо лучше, если бы ты сейчас находился рядом и я мог бы еще сегодня днем все здесь тебе показать и обсудить с тобой. Но будем надеяться, что это произойдет в августе. Перед тем как затронуть всевозможные иные темы, должен тебе признаться, что один пассаж из твоего письма с описанием вечернего Парижа очень тронул меня. Он пробудил во мне мои собственные воспоминания, когда я точно так же любовался «Paris tout gris»[115] и был поражен этим чрезвычайно странным эффектом; при этом черная фигурка и типичная белая лошадь позволили оценить по достоинству утонченность этих необычных серых тонов. Эта темная нотка и белесоватость являются ключом к гармонии. И теперь, находясь в больнице, я по воле случая оказался под большим впечатлением от одного мастера, который гениально описывает этот серый Париж. В «Странице любви» Эмиля Золя я нашел несколько мастерски, мастерски написанных или нарисованных видов города, совершенно в духе простого пассажа из твоего письма. И эта маленькая книжка породила во мне твердое намерение прочесть всего Золя, из которого до той минуты я знал всего лишь пару коротких отрывков: к одному из них я пытался сделать иллюстрацию, «Ce que je veux», а другой фрагмент с описанием старого крестьянина в точности передавал рисунок Милле. В тебе заложено нечто чрезвычайно артистичное, брат, развивай это, позволь этому в той или иной манере укорениться и прорасти, не выдавай это первому встречному, но серьезно подумай об этом еще раз, и не беда, если в результате раздумий это примет более определенный вид и станет важным занятием для тебя. Но возможно, я вступил на запретную территорию, так что на сегодня довольно об этом. Повторю одно: в твоем коротком описании заложен «рисунок» – очевидный и понятный для меня, хотя ты еще не довел свое восприятие до того уровня, чтобы оно приобрело более крепкий каркас и встало на ноги, чтобы его увидели и ощутили все. Когда ты оставляешь описание, начинается настоящая боль и муки творчества – но у тебя чертовски хорошее творческое мышление. У тебя сейчас не получается продолжать, потому что ты не веришь сам в себя в этом смысле, иначе ты бы уже перепрыгнул этот ров. Дерзай! Все же довольно об этом. В твоем описании присутствует нечто je ne sais quoi[116]: дух – воспоминание – например, об акварели Боннингтона, только расплывчатое, словно в тумане. Знаешь ли ты, что рисовать словами – это тоже искусство, и это порой выдает дремлющую где-то скрытую силу, точно так же как голубое или серое облачко дыма выдает огонь в очаге.

Разумеется, я ценю то, что родители делали для меня, пока я болел, – ты помнишь, я тебе сразу же об этом написал, – и в той же мере ценю визит Х. Г. Т. Есть причина, почему я не стал тотчас сообщать родителям о Син или о чем-нибудь еще, а просто в двух словах рассказал им о своем выздоровлении. И вот почему: нечто из того, что произошло прошлым летом и этой зимой, будто железным заслоном отгородило прошлое от настоящего.

Я совершенно не намерен в той же манере, как в прошлом году, обращаться за советом к папе и маме или интересоваться их мнением, потому что уже тогда я воочию увидел разительные отличия в нашем образе мысли и представлениях о жизни. Тем не менее я от всей души желаю сохранить мир и убедить их, что будет неправильно, если они обратятся против меня, решив, будто я навоображал себе что-то, не зная, как взяться за дело, – уверяю, они заблуждаются, полагая, будто я настолько ошибочно оцениваю существующее положение вещей, что они должны меня «направлять».