Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 40)

Помнишь письмо, где я в общих словах рассказал о своем намерении работать и дальше над этими этюдами? Я имею в виду то письмо, где я попросил тебя в убедительных выражениях донести до родителей, что работа в Эттене для меня исключительно важна и т. д. Я помню, какой оборот я использовал: «Будет ужасно из-за каприза папы отказаться от работы, в которой я уже делаю успехи и которой я посвятил месяцы». Сам подумай: несмотря на помощь Мауве, здесь я нахожусь в более затруднительном финансовом положении, чем дома, и правда не знаю, как мне с этим справиться.

2) Фраза о том, что я задумал сделать жизнь родителей невыносимой, на самом деле принадлежит не тебе, она известна мне издавна, это одно из лицемерных изречений самого папы, и я говорил ему, а также маме, что воспринимаю это именно как проявление лицемерия и что это совсем на меня не действует.

Папа регулярно использует подобные выражения, когда слышит нечто такое, на что не знает, как реагировать, в том числе он говорит: «Ты меня убиваешь», а сам сидит, спокойно читает газету и курит свою трубку. Так что подобные высказывания я считаю тем, чем они и являются.

Или еще: папа привык, что, когда он в гневе, его все побаиваются, поэтому его удивляет, если кто-то не тушуется перед ним.

Отец чрезвычайно раздражителен, вспыльчив и своенравен с домашними, он привык, что все идет так, как он хочет. И в «нормы и правила этого дома», под которые я должен подстраиваться, зачисляется буквально все, что ему заблагорассудится.

3) «Воевать с пожилым человеком нетрудно и т. д.». Из-за папиного почтенного возраста я сотни раз щадил его и сносил почти невыносимые вещи. И в этот раз я не воевал, а просто сказал «довольно!», и, так как голос рассудка и здравомыслия не был услышан, мне пришлось высказать это, не подбирая выражений, и очень хорошо, что папа услышал из первых уст то, что думают остальные.

4) По поводу того, что это не скоро исправится. Ради приличия и желая уладить дело, я еще раз написал папе о том, что арендовал мастерскую, пожелал им счастливого Нового года и выразил надежду, что в этом году между нами не будет подобных и иных ссор. Я больше ничего не стану делать, я больше ничего не должен делать. Будь это единственная сцена подобного рода, все было бы иначе, но ей предшествовали другие, во время которых я более сдержанно, но все же решительно говорил многое из того, что Его Сиятельство систематически не принимал всерьез. Поэтому в уравновешенном состоянии мое мнение относительно тех вещей, о которых я говорил в гневе, не меняется, только я дипломатично помалкиваю о них, а если говорю, то выражаюсь иначе. Но в тот раз, когда я вспылил, деликатность покинула меня и я наконец высказался. Я не прошу меня извинить и, пока родители ведут себя подобным образом, не откажусь от своих слов. Если в будущем они станут более человечными, сочувствующими и справедливыми, я охотно возьму все слова назад. Но я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет.

5) Относительно того, что жизнь папы и мамы становится невыносимой, когда происходят ссоры и т. д. Раз это так, зачем они создают пустыню вокруг себя и обеспечивают себе скверную старость, хотя она могла быть славной и полной довольства? Но все же что касается выражений «я не стану это терпеть», «это меня убивает», «несчастная моя жизнь» – я больше не придаю им значения, это просто позерство. И если они не изменятся, то, боюсь, как я уже сказал, их ожидает много несчастных и одиноких дней.

6) По поводу того, что я об этом пожалею и т. д. До того как все зашло настолько далеко, я о многом сожалел и горевал, переживал, что отношения между родителями и мной стали такими сложными. Но теперь, когда дело приняло такой серьезный оборот, быть по сему, и сейчас, по правде говоря, я испытываю уже не сожаление, а невольное чувство облегчения. Если позднее я пойму, что поступил неверно, то да, естественно, я пожалею об этом, но я все еще не считаю, что мог бы поступить иначе. Если мне твердо указывают: «Покинь мой дом как можно быстрее, и лучше, если это произойдет в течение получаса, а не часа», то, дружище, не пройдет и пятнадцати минут, как я уйду и больше не вернусь. Это, пожалуй, слишком сурово. Я бы не ушел по собственной воле, потому что не желаю быть обузой в смысле денег тебе или другим, ты это понимаешь, тем более что не с моей, а с их стороны прозвучало: «Уходи», – ну что ж, мне ясно указали путь.

7) Что касается Мауве: да, конечно, я очень его люблю и сопереживаю ему, я обожаю его работы и почитаю за счастье возможность чему-то научиться у него, но, как и сам Мауве, я не могу заключать себя в рамки или придерживаться одного направления, и наряду с Мауве и его творчеством я ценю и других [художников], которые весьма от него отличаются и работают в иной манере. Что касается меня самого и моих картин, то, может быть, они в чем-то похожи друг на друга, но между ними явно есть и серьезные отличия. Если я люблю кого-то или что-то, то от чистого сердца и порой со страстью и пылом, но все же я далек от того, чтобы постоянно идеализировать отдельных личностей и ни во что не ставить остальных.

8) Свободомыслие – вообще-то, я не выношу этого слова, хотя и вынужден время от времени использовать его за неимением лучшего.

9) Дело в том, что я изо всех сил стараюсь все продумать наперед и пытаюсь в своих действиях руководствоваться рассудком и здравым смыслом. И этот принцип нарушается, если начинаешь относиться к кому-то с пренебрежением. Истинная правда, что я порой говорил отцу: «Обдумайте все же то или иное» или «По-моему, то или иное совершенно не обосновано», но это не значит относиться к кому-то с пренебрежением. И я не стал папе врагом, высказав ему однажды всю правду, даже если в порыве гнева выразился грубо. Только это мне не помогло, и отец плохо это воспринял. Если речь идет о моих высказываниях насчет того, что мораль, пасторское богослужение и укоренившийся образ мыслей ничего для меня не значат с тех пор, как я узнал всю их подноготную, я не возьму этих слов назад, ибо я действительно так считаю. Только в спокойном состоянии я помалкиваю об этом, но все меняется, когда меня, например, заставляют пойти в церковь или признать ее важность: тогда я, естественно, отвечаю, что обо всем этом не может быть и речи.

10) Разве жизнь папы ничего не значит? Я уже объяснял, что, если слышу от кого-то: «Ты меня убиваешь», а между тем этот человек продолжает читать свою газету и спустя полминуты рассказывает о незнамо каком объявлении, я нахожу подобное выражение довольно неуместным и излишним и не обращаю на него внимания. Раз уж это высказывание или подобные ему сообщаются кому-то другому, кто на основании этого принимает меня за убийцу или даже отцеубийцу, я вынужден ответить: подобные наговоры – всего лишь фарисейство. Понимаешь? Впрочем, теперь убийца покинул дом, и, коротко говоря, я не придаю всему этому значения и даже считаю это смешным.

11) Ты пишешь: «Я тебя не понимаю». Этому я охотно верю, потому что письмо – убогий способ объяснить друг другу те или иные вещи. И на это уходит много времени, а у нас с тобой все же слишком много дел. Но мы должны отнестись друг к другу с терпением до тех пор, пока снова не увидимся и не поговорим.

12) «Напиши мне снова». Да, конечно, но вначале я должен договориться с тобой, в какой манере.

Желал бы ты, чтобы я писал тебе в своеобразном деловом стиле: сухо и осторожно, подбирая и взвешивая слова и на самом деле ни о чем?

Или тебе хотелось бы, чтобы я продолжал писать так, как делал в последнее время: делясь с тобой всем, что приходит мне в голову, не опасаясь сказать лишнего, не подрезая крыльев своим мыслям и не сдерживая их?

Последний вариант мне больше по душе, а именно: свободно писать или говорить то, что я думаю.

А пока что я закончу отвечать на твое письмо, потому что хотел бы обсудить с тобой еще рисунки и т. п. – для меня это более приятная тема. Прости меня, что я пока делаю вид, будто родителей не существует: мне было бы гораздо легче и приятнее, в первую очередь из-за финансовой стороны дела, если бы я провел эту зиму в Эттене. Если я опять начну думать и тужить об этом, то вновь впаду в меланхолию, а значит, на этом все: коротко и ясно. Сейчас я здесь и должен как-нибудь свести концы с концами. Если бы я опять начал писать об этом папе, то лишь подлил бы масла в огонь, а я не хочу больше настолько терять самообладание и поэтому направил все силы на жизнь и дела здесь. А что еще мне остается? Эттен потерян, а также Хейке, но я попытаюсь выиграть что-то взамен.

От всего сердца благодарю тебя за то, что ты послал.

Впрочем, мне не нужно объяснять тебе, что у меня довольно много хлопот. Естественно, мои расходы выше, чем в Эттене, и у меня нет и половины той энергии, с которой я хотел бы и мог бы приняться за работу, будь у меня больше средств.

Но моя мастерская обустраивается. Мне бы хотелось, чтобы ты однажды ее увидел; я повесил там все свои этюды, а ты пошли мне назад те, что у тебя остались, потому что они мне еще могут пригодиться. Пусть их невозможно продать – я и сам признаю все допущенные в них ошибки, – но в них есть нечто настоящее, потому что они выполнены с определенной страстью.