Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 31)
Дешевле всего было бы провести лето в Эттене, там достаточно материала. Если не возражаешь, напиши об этом папе, я готов подчиниться в вопросах одежды или чего-либо иного, если им будет так угодно, и тогда этим летом у меня будет больше шансов столкнуться с К. М., если он вдруг приедет туда или в Принсенхаге. Насколько мне известно, это не вызовет особых возражений. Будь то в рамках семьи или вне ее, обо мне всегда будут судачить и говорить всякую всячину, и мнения будут высказываться самые разнообразные.
Я ни на кого не обижаюсь, ведь не так много людей знает, почему художник поступает тем или иным образом.
Обычно крестьяне и горожане подозревают в преступлении или злом умысле того, кто и не подумал бы об этом и кто в поисках живописных мест или образов забирается в такие места, уголки и ямы, которые другой человек предпочтет даже не замечать.
Крестьянин, увидев, как я рисую старый пень и целый час сижу перед ним, подумает, что я сошел с ума, и, разумеется, посмеется надо мной. Юная дама, которая воротит нос при виде труженика в заштопанной, запыленной и пропитанной потом рабочей одежде, безусловно, не сможет понять, почему кто-то посещает Боринаж или Хейст и спускается в угольные шахты, и она тоже придет к выводу, что я сумасшедший.
Но на все это мне, конечно, совершенно наплевать, если ты, господин Терстех, К. М., папа и остальные, с кем я общаюсь, знают, как обстоит дело, и вместо критики скажут: «Этого требует твое ремесло, и мы понимаем, почему это так». Поэтому, повторю, в данных обстоятельствах у меня нет причин не поехать, например, в Эттен или в Гаагу, если получится, и пускай кумушки и кумовья судачат. Во время своего визита папа сказал: «Напиши Тео и решите вместе с ним, как будет лучше и выгоднее». Поэтому не мог бы ты в ближайшее время сообщить, что думаешь по этому поводу? Хейст (неподалеку от Бланкенберга, на берегу моря) или Калмптхаут очень живописны, в Эттене тоже есть материал, и в крайнем случае здесь тоже, хотя тогда мне нужно будет переехать в Схарбек. Схевенинген или Катвейк, пожалуй, тоже в числе возможных вариантов, если К. М. переменит свое мнение относительно меня, и я тогда смогу извлечь пользу, прямую или косвенную, из общения с нидерландскими художниками. Что касается расходов, я посчитал, что они составят как минимум около 100 франков в месяц, меньше невозможно, ибо «не заграждай рта у вола молотящего».
Итак, я жду твоего подробного ответа касательно этого и остального и продолжаю работать у Раппарда. Он написал несколько удачных этюдов, в их числе есть пара тех, что были сделаны с моделей в академии. Ему немного не хватает азарта, страсти, веры в себя и смелости. Кто-то сказал мне однажды: «Nous devons faire des efforts de perdus, de désespérés. Voilà ce qu’il ne fait pas encore»[75]. Его рисунки пером – пейзажи – я нахожу очень точными и очаровательными, но добавить бы им страсти! А теперь я прощаюсь с тобой и мысленно жму руку и остаюсь
Посылаю три наброска, еще неумелые, но я надеюсь, что они продемонстрируют тебе, как я постепенно развиваюсь, ты должен принять во внимание, что прошло мало времени с тех пор, как я начал рисовать, хоть мальчиком я и делал маленькие рисуночки. И к тому же этой зимой мне было важно серьезно изучить анатомию, а не создавать собственные произведения.
Эттен. Гаага. Дренте
«Я – художник»
Эттен
5 августа – ок. 23 декабря 1881
С конца апреля 1881 года Винсент живет у родителей в Эттене. Здесь он много практикуется в рисовании пейзажа и фигуры, нанимая для позирования местных жителей. Ненадолго оказавшись в Гааге, он посещает музеи и выставки, а также навещает Антона Мауве – преуспевающего художника гаагской школы, женатого на кузине Винсента со стороны матери Йет Карбентус.
В Эттене Винсент безответно влюбляется в Корнелию (Кее) Фос-Стрикер – недавно овдовевшую дочь пастора Стрикера, приехавшую погостить у его родителей. Родители, шокированные настойчивостью сына по отношению к их переживающей траур гостье, просят его уехать.
На три недели Винсент отправляется в Гаагу, где под руководством Мауве начинает осваивать масляную живопись и акварель. Однако по возвращении в Эттен между ним и отцом вновь происходит серьезная размолвка, и Винсент вынужден срочно покинуть дом родителей.
Дорогой Тео,
я очень рад, что ты вновь побывал здесь и мы вновь смогли поговорить обо всем. Мне все еще жаль, что у нас не было возможности провести больше времени вместе. Не потому, что я придаю большое значение самим разговорам: я имею в виду, мне бы хотелось, чтобы мы знали друг друга лучше и стали ближе, чем сейчас. Это, а также то, о чем мы с тобой говорили в последние минуты на станции, в основном занимало мои мысли, пока я возвращался из Розендала, проводив тебя. Но возможно, ты сам не помнишь, о чем мы говорили. Я рад, что в твоем сегодняшнем письме ты даешь мне надежду, что пройдет не так много времени, прежде чем ты вернешься.
Разумеется, я уже полностью поправился; на следующий день после твоего отъезда я не вставал с постели и еще раз переговорил с доктором ван Генком, толковым практичным человеком, не потому, что я считаю эту незначительную болезнь достойной внимания, а скорее потому, что в целом, будь я болен или нет, время от времени люблю переговорить с врачом, желая убедиться, что все в порядке. Если время от времени слышать здравое и разумное мнение о своем здоровье, то, думается мне, у тебя постепенно сложится гораздо более ясное представление об этом, и если приблизительно знать, чего следует избегать и каких предписаний придерживаться, тебя не увлечет за собой поветрие всевозможных бессмысленных рассуждений о здоровье и болезни.
Я продолжаю усердно зарисовывать из «Exercices au fusain»[76] на привезенной тобой бумаге энгр. Это занятие стоит мне больших усилий. Гораздо интереснее зарисовывать что-нибудь с натуры, чем подобный лист из Барга, но все же я сам поставил себе задачу нарисовать их еще один, последний раз. Будет нехорошо, если, рисуя с натуры, стану уделять слишком много внимания деталям и упущу из виду что-то важное. Это слишком часто происходило с моими последними рисунками. И поэтому я хочу вновь изучить методику Барга (который работает с помощью широких, массивных штрихов и простых тонких контуров). Пока я откажусь от рисования на природе, а когда через некоторое время к нему вернусь, мой взгляд на вещи будет более ясным, чем раньше.
Я не знаю, читаешь ли ты английские книги. Если да, очень рекомендую тебе «Шерли» писательницы Каррел Белл, которая также написала «Джейн Эйр». Она прекрасна, как картины Милле, Боутона или Херкомера. Я нашел ее в Принсенхаге и прочел за три дня от корки до корки, хотя это довольно толстая книга.
Я желаю всем обладать тем даром, которым я постепенно овладеваю: способностью без труда прочесть книгу за короткое время и сохранить о ней яркое впечатление. Чтение книг – как рассматривание картин: нужно не сомневаясь, не колеблясь, веря в свое дело, восхищаться тем, что прекрасно.
Я занимаюсь тем, что постепенно привожу в порядок свои книги: я слишком много прочел, чтобы не продолжать и дальше систематически знакомиться с современной литературой, хотя бы в какой-то мере.
Порой мне очень жаль, что у меня так мало знаний, например по истории, в особенности по современной. Ладно, сожалением и бездействием делу не поможешь, нужно продвигаться вперед, вот что следует делать.
Во время наших недавних разговоров я несколько раз ловил тебя на действительно серьезных философских рассуждениях, и это доставило мне великое удовольствие; кто знает, насколько глубокомысленным существом ты станешь со временем.
Если «Утраченные иллюзии» Бальзака покажутся тебе слишком длинными (2 тома), начни с «Отца Горио» (только 1 том): отведав Бальзака, ты предпочтешь его многим другим вещам. Запомни прозвище Бальзака: «Vétérinaire des maladies incurables»[77].
К тому времени, как я закончу с Баргом, наступит осень, чудесное время для рисования, и было бы славно, если бы тогда Раппард опять приехал сюда. Я надеюсь найти хорошую модель: например, ею мог бы стать рабочий Пит Кауфман; но мне кажется, выйдет лучше, если он будет позировать не здесь, в доме, а во дворе своего жилища или в поле с лопатой или плугом либо чем-нибудь еще. Но какое же это трудное дело – растолковать кому-то, что значит позировать! Крестьяне и горожане безнадежно закоснели и не хотят расставаться с идеей о том, что позировать можно только в воскресном костюме с нелепыми складками, в котором ни колено, ни локоть, ни лопатки, ни какая-либо другая часть тела не демонстрируют характерного углубления или изгиба. Воистину это одна из мелких неприятностей в жизни художника.
Ну, прощай, напиши, если сможешь, мысленно жму руку, и верь мне.
Дорогой Тео,
хотя я писал тебе совсем недавно, у меня и в этот раз найдется, что тебе сказать.
А именно что в моих рисунках появились изменения – как в манере, так и в конечном результате.
Кроме того, следуя рекомендациям Мауве, я вновь начал работать с живыми моделями. К счастью, мне удалось договориться с различными людьми, в том числе с рабочим Питом Кауфманом.
Я стал лучше понимать, как рисовать фигуры, благодаря тому что внимательно изучаю, постоянно и многократно повторяю рисунки из «Exercices au fusain» Барга. Я научился измерять и видеть, находить грубые контуры и т. д. Поэтому то, что прежде казалось безнадежно сложным, теперь, слава богу, постепенно становится мне по плечу. Я нарисовал раз пять, во всевозможных позах, крестьянина с лопатой, то есть «землекопа», дважды – сеятеля, дважды – девушку с метлой. Кроме того – женщину в белом чепце за чисткой картофеля и пастуха, опирающегося на свой посох, и, наконец, старого больного крестьянина на стуле у камина: он сидит, подперев голову руками, локти опираются на колени.