Винсент Гог – Письма (страница 24)

Сейчас, когда я так много пишу о себе, интересно, смогу ли я описать тебе сделанный мною автопортрет. Но для начала я хочу заметить, что один и тот же человек может представлять собой источник для самых разных портретов.

Вот автопортрет, который я написал стоя перед зеркалом и который сейчас хранится у Тео.

Розовато-серое лицо с зелеными глазами, волосы пепельного оттенка, морщинки на лбу и вокруг рта, рыжая, очень жесткая борода; облик неопрятный и печальный; синяя льняная куртка и палитра с лимонно-желтой, киноварью, зеленым веронезом, синим кобальтом – фактически все цвета, которые я использовал, работая над этим автопортретом, за исключением оранжевого. Возможно, этот образ вызовет у тебя в воображении некие воспоминания. Лицо – «Смерть» из книги Ван Эйдена и что-то еще в том же роде; это очень непросто – изображать себя самого. И это нечто, сильно отличающееся от фотографии, и, как ты можешь судить из этого, импрессионизм значит для меня очень много. Это не банальное воспроизведение, я ищу более глубокое подобие, чем то, которое способен передать фотограф. Сейчас уже я выгляжу по-иному: ни волос, ни бороды, потому как я их сбрил. Кроме того, из зеленовато-серо-розового мое лицо превратилось в серо-оранжевое, сейчас у меня белое пальто вместо синей куртки, и я всегда запыленный и нагруженный, как еж, кистями, мольбертом, холстом и другими принадлежностями для живописи. И только мои зеленые глаза такие, как прежде. В автопортрете с соломенной шляпой, конечно, совсем другие краски, на нем я выгляжу как странствующий батрак с небольшой черной курительной трубкой.

Как всегда, давно собирался написать тебе, но был чрезвычайно занят работой. В настоящее время здесь во всю идет сбор урожая, и я почти все время пишу в полях.

Местные жители напоминают мне персонажей из произведений Золя.

И Мане полюбил бы их такими, какие они есть, и город как таковой ему бы понравился. Бернар все еще в Бретани, уверен, что он там много и успешно работает.

Гоген тоже в Бретани, но его снова мучают боли в печени. Я хотел бы быть сейчас рядом с ним или чтобы он приехал сюда.

Мой брат устроил выставку десяти работ Клода Моне – тех, что он сделал за последнее время, например, среди них есть пейзаж с красным закатом и группой темных пихтовых деревьев на берегу моря. Красное солнце отбрасывает оранжевые или кроваво-красные отсветы на сине-зеленые деревья и землю. Я хотел бы увидеть это.

У моего брата, насколько мне известно, есть еще одна прекрасная картина – две темнокожие женщины беседуют, это одна из тех картин, которую Гоген написал на Мартинике. Макнайт сказал мне, что видел в Марселе новый натюрморт с цветами Монтичелли.

Я должен спешить с письмом, потому как в голове моей множество разных мыслей, и если я немедленно не заполню этот лист, то начну рисовать, и тогда ты не получишь это письмо.

Я слышал, что в Салоне есть прекрасная голова – работа Родена.

Неделю я был на побережье, и очень может быть, что скоро снова отправлюсь туда, где песчаный берег плоский, а фигуры высокие и прямые, как у Чимабуэ.

Я работаю на «Сеятелем»: огромное поле, полностью фиолетовое, небо и солнце очень желтое; это очень сложно передать на холсте.

Временами я работал очень быстро. Можно сказать, что это недостаток? Но я не в силах что-либо с этим поделать.

Разве интенсивность мысли предпочтительнее спокойствия мазка, которое мы ищем? Но разве в условиях, когда интенсивно работаешь на натуре, прямо на месте, возможен спокойный, четко выверенный мазок? И разве спокойный и неизменно ровный мазок в данных обстоятельствах – при работе по первому впечатлению на месте и с натуры – возможен? Господи! Это кажется мне не более чем фехтованием во время атаки.

Вчера и сегодня я работал над «Сеятелем», которого сейчас полностью переделал. Небо – желто-зеленое, земля – фиолетово-оранжевая. Я уверен, что картину подобного рода можно написать из этого великолепного вида, и я надеюсь, что однажды она будет сделана или кем-то, или мною.

«Сеятель» Милле бесцветный и серый, как картины Израэльса.

Можно ли написать «Сеятеля» в цвете, с одновременным контрастом желтого и фиолетового (как желтый и пурпурный плафон с Аполлоном Делакруа), можно или нельзя? Конечно, можно! Тогда сделай это! Как говорит папаша Мартен, «тут нужно создать шедевр». Ты берешься за работу, и тут же все начинает обрушиваться до метафизики колорита, как у Монтичелли, в дьявольски нескладную сумятицу, из которой сложно найти выход.

Здесь действительно прекрасный цвет. Если говорить о зеленом, то у меня еще есть вид на Рону – железный мост у Тринкетайля – где небо и река цвета абсента, набережные – лилового оттенка, люди, опирающиеся локтями на парапет, черноватые, сам мост – насыщенного синего с нотами яркого оранжевого и интенсивного зеленого веронеза на голубом фоне. Это снова незаконченный этюд, но здесь я ищу чего-то более надрывного, а значит, надрывающего сердце.

Должен тебя предупредить: каждый считает, что я работаю слишком быстро. Но не верь этому.

Разве не эмоции, искреннее чувство природы направляет нас? Но когда эти эмоции временами столь сильны, что человек работает, не чувствуя, что он работает, когда в такие моменты мазок следует за мазком так же, как слова в речи или на письме. Но так бывает не всегда, в будущем будет немало тяжелых дней, дней без вдохновения.

Так что куй железо, пока горячо, и только успевай складывать готовую работу в стопку одну на другую.

Не думай, что я буду все время пребывать в таком искусственно возбужденном состоянии, но тебе стоит понять, что я поглощен сложными размышления, из которых родились полотна, пусть и написанные быстро, но предварительно обдуманные в течение долгого времени. Так что если люди скажут тебе, что мои работы сделаны чересчур быстро, можешь ответить на это, что они рассмотрели их слишком быстро. Кроме того, сейчас я дорабатываю каждое из моих полотен, перед тем как отослать их тебе. Во время сбора урожая мне работается ничуть не легче, чем крестьянам, которые жнут хлеба. Но я не жалуюсь, отнюдь нет – именно в такие времена я чувствую себя художником, и пусть это не настоящая жизнь, я чувствую себя почти счастливым, как если бы это была та реальная жизнь, которую большинство людей считают идеальной.

Вчера на закате солнца я побывал на каменистой вересковой пустоши, где растут маленькие дубы со скрученными стволами. Вдали, на холме, руины старинного аббатства, в долине – поля спелой пшеницы. Предельно романтическая картина, как у Монтичелли; солнце заливало кусты и землю ярко-желтым светом – настоящий золотой дождь. Линии были прекрасны, и каждая деталь этого пейзажа была преисполнена очарования и благородства. Я нисколько не удивился бы, если б встретил здесь рыцарей и дам, возвращающихся с охоты, или услышал бы голос старопровансальского трубадура. Земля казалась фиолетовой, а горизонт – голубым.

Вот новый сюжет – уголок сада с кустами, похожими на шары, плакучей ивой и зарослями олеандров на заднем плане. И еще трава, только что скошенная; длинные копны сена, которые сушатся на солнце, и кусочек сине-зеленого неба над всем этим.

Я уже не раз писал тебе, что Кро и Камарг – за исключением колорита и прозрачности воздуха – напоминают мне Голландию времен Рёйсдаля. Думаю, что два этюда, о которых я упоминал, помогут тебе понять это: плоские равнины, покрытые виноградниками, поля со скошенными хлебами, если смотреть на них сверху.

По-моему, равнины наполнены невероятным очарованием. Мне никогда не бывает здесь скучно, несмотря на изнурительные обстоятельства – мистраль и мошкару. И если эти виды позволяют тебе забыть о мелких неприятностях, значит, в них что-то есть. Как видишь, здесь нет никаких особенных эффектов: на первый взгляд, это просто географическая карта, стратегический план, которые рассматривают, когда необходимо предпринять какие-то действия. Я гулял здесь как-то с одним художником, который сказал: «Как это скучно было бы писать!» Я по крайней мере полсотни раз взбирался на Монмажур, чтобы рассмотреть окрестности – разве я ошибаюсь? Гулял я там также еще с одним человеком, который художником не был. И когда я ему сказал: «Видишь ли, для меня это все прекрасно и бесконечно, как море», – он ответил мне: «Для меня это лучше, чем море, потому что это так же бесконечно, но здесь живут люди».

Какую бы картину я написал, если бы не проклятый ветер! Здесь это становится удручающим обстоятельством, когда ты пытаешься установить мольберт. Вот почему мои этюды, в отличие от рисунков, остаются незаконченными, ведь холст все время колеблется от порывов ветра.

Сделал несколько крупноформатных рисунков пером. На двух из них – бескрайняя равнина с виноградниками, полями сжатой пшеницы, видимая с высоты птичьего полета, с вершины холмов. Все это повторяется до бесконечности, словно море, и удаляется к небольшим холмам Кро на горизонте.

Это не похоже на японцев, но фактически это самая японская вещь из всего, что я когда-либо делал. Микроскопическая фигурка пахаря и поезд, проходящий через пшеничные поля, – вот и вся жизнь здесь.

Послушай, в первые дни моего приезда сюда я говорил с одним знакомым художником, который сказал: «Вот уж что будет скучно писать!» Я ничего не ответил, я считаю это место столь прекрасным, что у меня не хватило сил поделиться с этим идиотом моим ви2дением. Я возвращался туда снова и снова и сделал два рисунка этого плоского пейзажа – нет ничего, кроме бесконечности… вечности.