Вильям Энсворт – Заговор королевы (страница 4)

И действительно, этот юноша заслуживал внимания. Черты его лица своей нежностью и совершенством представляли резкий контраст с грубыми и пошлыми физиономиями, окружавшими его. При безукоризненной правильности лица он напоминал Гебу[30] своим изящно очерченным подбородком, точно так же как и своими не покрытыми еще пушком возмужалости устами, выражавшими любезную приветливость и пылкую страстность. Но теперь уста эти были сжаты, а гордые и тонкие ноздри расширились от гнева.

По наружности этому юноше можно было дать не более шестнадцати лет, а гибкость его тонких, почти женственных, хотя и вполне соразмерных рук доказывала его раннюю молодость; лишь огненные глаза, светившиеся умом, выражали решимость и отчаянное не по годам мужество. Пряди волос, черных как смоль, оттеняли его лицо, оливковый цвет которого выдавал в нем уроженца юга. Одежда его, не имевшая, впрочем, в себе ничего необыкновенного, не походила ни на костюм студента университета, ни на костюмы, бывшие в употреблении у добрых граждан Парижа. Маленькая шапочка из черного генуэзского бархата была надета набок, плащ из той же материи, но более широкого покроя, чем это было модно, застегивался золотой цепочкой и был драпирован с намерением по возможности скрыть стройность стана и придать больше мужественности узким плечам.

– Я возбудил ваше любопытство, молодой человек, – сказал Огильви, видя, что тот не сводит с него глаз, и делая несколько шагов, чтобы приблизиться к нему. – Могу ли вас спросить, к какой академии вы принадлежите?

– Я не принадлежу ни к одной из ваших школ, – отвечал юноша, отодвигаясь при приближении шотландца. – Я иностранец, привлеченный желанием узнать исход диспута, которым интересуется весь Париж, затесавшийся необдуманно в толпу, из которой я охотно бы вышел, если бы только была возможность, и вынужденный теперь ожидать конца, который, как я надеюсь, – добавил он нерешительно и слегка краснея, – будет торжеством вашего несравненного соотечественника. Признаюсь, я не менее вас надеюсь на его успех.

В голосе незнакомца слышалась гармония, чудно отзывавшаяся в сердце Огильви.

«Я бы поклялся спасением своей души, – подумал он, – если бы эти слова не были произнесены этим мальчиком, что я слышу голос моей миленькой, говорящей со мной Марион, как она обыкновенно делала это в те летние, давно минувшие ночи и в стране, очень далекой отсюда; и если бы эти глаза не были так велики и так черны, я бы поклялся, что это ее взгляд. Клянусь святым Андреем, сходство удивительное! Мне хотелось бы узнать, не земляк ли он мне и ради чего он так горячо высказывается за Кричтона».

– Эй, молодой человек, – продолжал он вслух, – не шотландец ли вы, паче чаяния?

В ответ на этот вопрос юноша с трудом скрыл улыбку, но отрицательно покачал головой. Улыбка, приоткрывшая его губы, продемонстрировала ряд блестящих как жемчуг зубов.

«Рот совершенно такой же, как у Марион», – подумал Огильви.

– Из Шотландии! – вскричал рядом с ним студент Сорбонны. – Разве может быть что-то хорошее в этой проклятой стране? Я очень хорошо знаю этого молодого человека из Венеции, это один из джелозо, член Итальянской труппы, которая получила разрешение от короля на представление своих комедий в Бурбонском отеле. Мне показались знакомыми лицо и манеры, голос же совершенно убедил меня. Он поет арии в комедиях и, честное слово, очень недурно. Дамы от него без ума. А! Мне пришла идея: у нас еще есть впереди пара минут, отчего бы не скоротать их, слушая песенку! Что вы на это скажете, приятель? Неужели мы упустим этот случай? Песню! Песню!

– Браво! Браво! – завопили студенты, хлопая в ладоши. – Ничего не может быть лучше! Песню! Мы требуем песню!

Все мигом окружили молодого венецианца. Между тем Огильви, столько же возмущенный оборотом этого дела, как и обидой, которая, по его мнению, была нанесена иностранцу, так как относительно благопристойности театральных представлений он разделял предрассудки своего отечества и к профессии актера питал презрение, доходившее почти до отвращения, обратился к молодому человеку.

– Неужели это не клевета! – вскричал он. – Скажи, что он лжет, скажи, что ты не актер, не наемный шут, и, клянусь памятью праведного Джона Кокса, он получит пощечину за свою гнусную ложь!

– Молчать! – закричал студент из Монтегю. Долой дерзкого шотландца, если он вздумает еще прерывать нас!

– Дайте ему ответить, и я замолчу, – решительно возразил Огильви. – Еще раз, иностранец, ошибся я на твой счет?

– Вы ошибаетесь, если принимаете меня за кого-либо другого, – отвечал молодой человек, подняв голову. Я из Венеции, я один из джелозо.

– Вы слышали? – воскликнул студент из Сорбонны. – Он не отпирается. Теперь, не откладывая более, спой нам песню.

– Я не отрекаюсь от моего звания, – возразил венецианец, – но я не буду петь по вашему приказанию.

– Ну, мы это еще увидим, – отвечал студент из Сорбонны. – На наших дворах есть насосы, вода которых обладает свойством вдохновлять, подобно водам Геликона[31]. Она одарена чудесной силой.

– Черт возьми! Стащим туда нашего упрямца! – закричал Каравайя. – Клянусь вам, к нему возвратится голос, если он не захочет получить простуду под холодным фонтаном.

Говоря это, он грубо опустил руку на плечо молодого венецианца. Последний поспешно отступил, быстрее мысли выхватил он из-под плаща стилет и приставил его к горлу Каравайя. Его черные глаза метали молнии.

– Убери свою руку! – воскликнул он. – Не то, клянусь святым Марком, я убью тебя!

При виде гнева венецианца Каравайя нашел более благоразумным отступить, что он и сделал с жестом, выражавшим сожаление, и с обыкновенным своим хвастливым восклицанием.

– Брависсимо! – громко раздалось между студентами. – Великолепная сцена, она произвела бы большой эффект в Бурбонском театре.

– Клянусь Богом, – засмеялся от души англичанин. – На долю испанца выпала плохая роль!

– Прошу вас, сеньоры, – сказал им не обращавший внимания на их насмешки джелозо, снимая шляпу, которая скрывала его густые, черные кудри, – пропустите меня без дальнейших неприятностей. Я не могу исполнить ваше желание и не понимаю, какое право имеете вы требовать от меня песни. Хотя я и актер, но у меня есть друзья, и если…

– Смотрите-ка, он нам угрожает! – закричал студент из Сорбонны. – Но мы не так легко отказываемся от наших желаний. Спойте нам песню, сеньор джелозо, а потом, если пожелаете, можете катиться на все четыре стороны!

– Никогда! – отвечал венецианец. – И советую вам не доводить меня до крайности.

– Если никто не хочет заступиться за этого молодого человека, – сказал тогда англичанин, – то я заступлюсь. Я не интересуюсь, кто он, джелозо или диаболозо. Если все против него, то я за него. Сильные всегда были на стороне слабых. Ну! Господин шотландец, эта ссора отчасти и тебя касается. Вынимай шпагу, приятель, и защити этого бедного юношу, а то у него такой вид, будто он никогда не видал шпажного удара.

Раздавшийся звон серебряных бубенчиков очень кстати прервал эту ссору. Удивительный человек маленького роста, производивший эти звуки, старался пробраться в толпу. На нем был необыкновенный костюм, сшитый из тканей разных цветов: белого, красного и голубого, причем такого странного фасона и до того испещренный горизонтальными и вертикальными полосами, что производил самое фантастическое впечатление. Его жакет преуморительно оттопыривался на боках, обнаруживая худобу его коротких, очень некрасивых ног, одетых в чулки амарантового цвета. На плечи был накинут кафтан с огромными рукавами. На спине этого кафтана и на рукавах был вышит золотой государственный герб. Вокруг шеи была надета цепь из медальонов с резными девизами, посвященными глупости. Это был подарок его милейшего Анрио, как он по-братски называл своего царственного друга, а его высокая коническая шляпа, заменившая древний рыцарский шлем, имела три острых угла, наподобие треуголки, которую носила вся дворцовая прислуга. В руках держал он знак своей должности – погремушку, толстую ореховую палку, украшенную серебряной головой дурака отличной чеканки. Огромный карман, наполненный конфетами, которые он чрезмерно любил, висел у пояса вместе с большой деревянной шпагой.

Этим странным существом был Шико, шут короля.

– С вашего позволения, господа! – кричал он, проталкиваясь вперед и нанося удары своей погремушкой тем, кто загораживал ему дорогу. – Зачем вы меня останавливаете? Безумие было всегда в ходу в Парижском университете. Тем более что здесь требуется вся моя мудрость! Они собирались купать человека в холодной воде, чтобы тот заговорил! Этот поступок достоин величайшего шута Франции. Я бы лишился своего звания, если бы не присутствовал при этом. Говорю вам, будьте внимательны! Дайте место аббату глупцов, хотя он и не восседает на осле, как в праздник убиения младенцев.

И, остановившись прямо против джелозо, которому отдал самый дружеский поклон, Шико вытащил свою деревянную шпагу и с ужимками и гримасами принялся потрясать ею перед студентами.

– Этот молодой человек, мой молочный брат, – начал он, – полностью прав, отказывая вам. – Раздался громкий смех. – Он приглашен на сегодняшний вечерний спектакль и раньше этого не должен выставлять себя напоказ. Наш брат Генрих не желает, чтобы он расточал свои услуги. Если вам требуется музыка, пойдемте к дверям Лувра; оркестр швейцарской гвардии славится быстротой и живостью такта.