Вильгельм Гауф – Все сказки Гауфа (страница 69)

— А, ты пришёл? — сказал он со смехом. — Они, должно быть, хотели содрать с тебя шкуру и продать её для твоих кредиторов? Ну, будь спокоен. Всё твоё горе происходит, как я уже говорил, от Стеклянного Человечка, этого отщепенца и лицемера. Если уж дарить, так надо дарить как следует, а не как этот скряга. Так пойдём, — продолжал он и повернул к лесу, — иди за мной ко мне в дом, там мы посмотрим — сторгуемся ли.

«Сторгуемся ли? — подумал Петер. — Что же он потребует от меня и что я могу продать ему? Может быть, я должен буду исполнять для него какую-нибудь службу или что он захочет?»

Они пошли сначала вверх, по крутой лесной тропинке, потом вдруг остановились у глубокого, тёмного и обрывистого оврага. Голландец Михель соскочил с утёса, как будто это была какая-нибудь низенькая мраморная лесенка. Но Петер чуть было не упал в обморок, потому что Михель сойдя вниз вдруг сделался ростом с колокольню и, протянув Петеру руку длиной с мачтовое дерево, ладонь которой была шириной с трактирный стол, закричал голосом, звучавшим подобно погребальному колоколу: «Садись только ко мне на руку и держись за пальцы, тогда не упадёшь!»

Дрожа от страха, Петер исполнил приказание: поместился на ладони и изо всех сил ухватился за большой палец великана.

Он стал опускаться всё ниже и ниже, но, несмотря на это, к его удивлению, темнее не становилось. Напротив, в овраге делалось всё светлее, так что Петер не мог долго смотреть на такой свет. А Голландец Михель, по мере того как Петер спускался, делался ниже и принял свой прежний вид, когда они очутились перед домом, таким маленьким и хорошим, какие бывают у зажиточных крестьян в Шварцвальде. Комната, куда вошёл Петер, ничем не отличалась от комнат других людей, разве только тем, что там никого не было. Деревянные стенные часы, огромная изразцовая печь, широкие скамейки, на полках утварь — всё здесь было так же, как и везде. Михель указал Петеру место за большим столом; затем он вышел и вскоре вернулся с кувшином вина и стаканами. Он налил, и они стали болтать. Михель говорил о людских радостях, о чужих странах, о прекрасных городах и реках, так что, в конце концов, Петер почувствовал страстное желание повидать всё это и откровенно сказал об этом Голландцу.

— Если бы у тебя и было мужество и желание предпринять что-нибудь, всё равно твоё глупое сердце заставит тебя содрогнуться. Возьмём, например, оскорбление чести, несчастье, из-за которого рассудительный человек не должен огорчаться. Разве ты что-нибудь почувствовал в своей голове, когда тебя вчера назвали обманщиком и негодяем? Разве тебе сделалось больно в животе, когда пришёл пристав, чтобы выгнать тебя из дома? Ну, скажи же, где ты почувствовал боль?

— В сердце, — сказал Петер, приложив руку к поднимавшейся от волнения груди. Ему казалось, что его сердце сейчас выскочит.

— Ты вот — не поставь мне это в вину — разбросал много сотен гульденов негодным нищим и разному сброду! Какая тебе от этого польза? Они желали тебе за это здоровья и Божьего благословения? Так, но сделался ли ты от этого здоровее? За половину этих промотанных денег ты мог бы держать врача. Благословение… да, хорошо благословение, если у тебя описывают имущество и самого выгоняют! А что заставляло тебя лезть в карман, как только какой-нибудь нищий протягивал свою изодранную шляпу? Не что иное, как твоё сердце, и только твоё сердце! Не язык, не руки, не ноги, а сердце. С тобой было то, как справедливо говорится, что ты слишком близко принимал всё к сердцу.

— Но как можно приучиться, чтобы этого больше не было? Вот сейчас я стараюсь сдержать сердце, а всё-таки оно так и бьётся, и мне делается тяжело.

— Где уж тебе, бедняга, — воскликнул Михель со смехом, — что-нибудь тут сделать! Вот отдай-ка мне эту едва бьющуюся вещицу — тогда увидишь, как тебе будет хорошо!

— Вам? Сердце? — в ужасе воскликнул Петер. — Чтобы я умер на месте? Никогда!

— Да, если бы вздумал извлечь сердце из тела какой-нибудь из ваших господ хирургов, тогда, конечно, тебе пришлось бы умереть. Что же касается меня, то это другое дело! Вот, войди и убедись сам.

С этими словами он встал, отворил дверь и ввёл Петера в другую комнату. Сердце Петера сжалось, когда он перешагнул порог, но он не обратил на это внимания, — так поразило его странное зрелище, представившееся ему. На нескольких деревянных полках стояли склянки, наполненные прозрачной жидкостью, и в каждой находилось по сердцу, а на склянках были приклеены ярлыки с надписями, которые Петер с любопытством стал читать.

Здесь было сердце пристава в Ф., сердце Толстого Эзехиеля, сердце Короля Танцев, сердце главного лесничего; там — шесть сердец барышников, восемь — офицеров-вербовщиков, три — биржевых маклеров; словом, это было собрание самых уважаемых сердец на двадцать часов расстояния в окружности.

— Смотри! — сказал Голландец Михель. — Все они сбросили с себя жизненные тревоги и заботы. Ни одно из этих сердец уже не бьётся тревожно и озабоченно, и их прежние владельцы чувствуют себя превосходно, так как выгнали из своего дома беспокойных гостей.

— Но что же все они теперь носят в груди вместо них? — спросил Петер, у которого от всего этого голова пошла кругом.

— Вот что, — отвечал Михель, вынимая из шкатулки каменное сердце.

— Как? — проговорил Петер, чувствуя, что его охватила дрожь. — Сердце из камня? Но послушай, господин Голландец Михель, от этого должно быть очень холодно в груди?

— Очень приятно и прохладно. Зачем же сердце должно быть горячим? Зимой такая теплота не принесёт пользы, скорее поможет славная вишнёвка, чем горячее сердце. Когда везде душно и жарко, ты и представить не можешь, как прохладно с таким сердцем. Как уже сказано, с ним не почувствуешь ни тревоги, ни страха, ни этого глупого сострадания, и никакой другой печали.

— И это всё, что вы можете мне дать? — сказал недовольным тоном Петер. — Я надеялся на деньги, а вы даёте мне камень!

— Ну, я думаю, ста тысяч гульденов на первый раз тебе будет довольно. Если ты ловко пустишь их в оборот, то скоро можешь сделаться миллионером.

— Сто тысяч! — радостно воскликнул Петер. — Ну, не стучи же так бешено в моей груди, скоро мы разделаемся друг с другом. Хорошо, Михель! Давайте мне камень и деньги, а эту беспокойную вещь вы можете вынуть из футляра.

— Я так и думал, что ты парень рассудительный, — отвечал с приветливой улыбкой Голландец. — Пойдём-ка, выпьем ещё по одной, а потом я отсчитаю тебе деньги.

Они снова засели в первой комнате за вино и пили, до тех пор пока Петера не охватил глубокий сон.

Угольщик проснулся при весёлых звуках почтового рожка и увидел, что сидит в прекрасной карете и едет по какой-то широкой дороге. Выглянув из кареты, он увидал Шварцвальд, лежавший сзади, в голубой дали. Сначала он не хотел верить, что это он сам сидит в карете, так как даже одежда была на нем совсем не та, какую он носил вчера. Но потом он всё так ясно припомнил, что бросил наконец думать об всем этом и воскликнул:

— Да разумеется, это я, угольщик Петер, и никто больше!

Он удивлялся сам на себя, что совсем не может чувствовать горесть, хотя теперь впервые уезжал со своей тихой родины и из лесов, где прожил столько времени. Даже думая о своей матери, оставшейся теперь без всякой помощи и в нищете, он не мог выжать из глаз ни одной слезы или хотя бы вздохнуть. Всё это для него было так безразлично. «Да, правда, — сказал он через некоторое время, — слезы и вздохи, тоска по родине и грусть исходят из сердца, а моё сердце — спасибо Голландцу Михелю — холодно и из камня».

Он приложил руку к груди, но там было совершенно спокойно и ничего не шевелилось.

«Если он и относительно ста тысяч сдержал своё слово так же хорошо, как относительно сердца, то мне остаётся только радоваться», — сказал он и стал осматривать карету. Он нашёл всякого рода платье, какое только можно было пожелать, но денег не было. Наконец, сунув руку куда-то в карман, он нашёл много тысяч талеров золотом и в расписках на торговые дома во всех больших городах. «Теперь у меня есть всё, что я хотел», — подумал он и, усевшись в углу кареты поудобнее, продолжал свой путь.

Два года разъезжал он по свету, глядя из своей кареты по сторонам на постройки. Остановившись где-нибудь, он смотрел только на вывеску гостиницы, а затем отправлялся по городу и осматривал выдающиеся достопримечательности. Но ничто не радовало его: ни картины, ни дома, ни музыка, ни танцы. Его сердце из камня не принимало в этом никакого участия. Глаза и уши у него были закрыты для всего прекрасного. Ему ничего больше не оставалось, кроме любви к еде, напиткам и сну. Он так и жил, без цели разъезжая по свету, принимаясь за еду, чтобы провести время, и засыпая от скуки. Впрочем, время от времени он вспоминал, что был веселее и счастливее, когда был ещё беден и должен был работать, чтобы поддерживать своё существование. Тогда каждый красивый вид на долину, музыка или пение забавляли его. Тогда он по целым часам с радостью думал о простом обеде, который должна была принести к его костру мать. Когда он так размышлял о прошедшем, ему казалось совершенно непонятным, что теперь он совсем не может смеяться, тогда как раньше смеялся при самой пустяшной шутке. Когда смеялись другие, он только из вежливости искривлял рот, но его сердце не смеялось. Затем, он чувствовал, что хотя он и спокоен, однако удовлетворённым считать себя не может. Это была не тоска по родине или грусть, но пустота, скука, безотрадное существование. Всё это наконец заставило его вернуться на родину.