Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 19)
— А вы знаете, повышенная эмоциональность никогда не считалась добродетелью следователя. Эта немка, должно быть, очень красивая?
Это уже походило не на иронию — тут пахло насмешкой, но я положил себе — не кипятиться и ответил спокойно:
— Да, Федор Михайлович, у нас в России ее тоже сочли бы красивой.
— Вот, вот. То майор Хлынов попался, теперь вот мой следователь без ума... Ну, ну, я шучу, не кипятитесь. Но подумайте сами, как все просто складывается, словно в дешевом романе: у Хлынова никого нет, ни семьи, ни даже приятельницы, а тут немка, и всё у нее на месте: и умна, и красива, и в душу влезть может... Да за такой ваш Хлынов не то что в Западный Берлин — на Луну пешком уйдет! И потом это письмо. Как вы считаете, для чего Дитмар его писала?
— С письмом ясности нет, Федор Михайлович. Дитмар говорит, что она Хлынову ничего не писала. А экспертиза еще не готова.
— Мало ли что говорит! Хлынов же сразу ее руку признал!
— Да, Федор Михайлович, признал. Но он же потом от этой мысли отказался.
— Ну разумеется! А вы что, от него другого ждали?
— Федор Михайлович, я прошу отложить временно разговор о Карин Дитмар. Я хочу еще раз побывать в Шварценфельзе, надо разобраться с теткой Лансдорфа, фрау фон Амеронген. Герберт Лансдорф жил у нее, и она соседка Карин Дитмар. У меня сейчас на эту «фон» времени не хватило...
— Вот именно — разобраться надо тщательно. Только не будьте легковерны и доверчивы. А то у вас иногда бывает: «Он такой насквозь открытый, как ему не верить?» Мои слова или ваши? То-то, ваши. Что думаете делать с Лансдорфом?
— Завтра утром доскочу до редакции «Тэглихе Рундшау», пороюсь в архивах и возьму немецкий перевод Указа об отмене смертной казни. Пусть Лансдорф почитает. На той неделе выеду в Шварценфельз, а пока продолжу допросы — как ни в чем не бывало.
— Что значит, как ни в чем не бывало?
— Не стану подчеркивать, что я его изобличил, не буду высказывать недовольства его обманом, не буду злорадствовать.
— Скажите... я иной раз думаю... Ведь ваш отец погиб в этой войне. Вы действительно не питаете злобы к ним?
— Ко всем — нет. Ненавижу фашистов.
Берлин встретил Алексея Петровича надоедливым мелким дождем. До центра Берлина он не доехал: состав переформировывался в Кепенике, в пригороде, от которого до центра было еще километров тридцать.
Вот и снова Германия, снова аккуратные, словно подметенные полы комнаты, улицы; снова прижавшиеся друг к другу дома под одинаковыми красными черепичными крышами; снова по линеечке вымеренные, одинаковой длины черно-белые шлагбаумы на переездах; снова чуть медлительные, неизменно спокойно-вежливые серо-зеленые полицейские... За вагонным окном снова была Германия.
Алексей Петрович смотрел через оконное стекло на эту чистоту и аккуратность взглядом рассеянным и хмурым — он не любил Берлин.
Уцелевшие от бомбежек и тяжелых апрельских боев сорок пятого года окраинные кварталы казались ему уныло однообразными, их никак нельзя было отличить друг от друга. В беспощадно разбомбленном центре, через который Алексею Петровичу не раз доводилось ездить за эти годы, еще и теперь, через три года после войны, громоздились горы развалин и битого кирпича, странно смотрели на расчищенные, оживленные улицы пустые, без рам и стекол, оконные проемы, жутко нависали над людьми и машинами украшенные колоннами остовы дворцов без крыш. Все это лишний раз напоминало Алексею Петровичу, что война вышла отсюда, из этого города. Нет, он и прежде, до встречи с Белоярском, не любил Берлин.
Иное дело Саксония!
Алексею Петровичу, прожившему здесь последние годы, всегда нравилось изобилие зелени и поросшие густым сосняком или буком склоны невысоких гор, и спокойные реки, и щедрое солнце, и веселые, без прусского педантизма и единообразия, старинные города.
Шварценфельз, куда он должен был попасть к вечеру, представлялся ему сейчас именно таким — залитым солнцем, в белом весеннем яблоневом цвету, причудливо раскинувшимся по склонам гор над медленной Заале... Сам того не сознавая, он искал какое-то сходство между этими двумя совершенно несхожими городами, между Шварценфельзом и Белоярском, и ему даже виделось это сходство в обилии зелени — так ему было легче возвращаться в Шварценфельз, и сердце его не болело...
Саксонские вагоны отцепили и перевели на запасной путь. Остальной состав ушел в Берлин, на Восточный вокзал. Тем, кто, как Алексей Петрович, должен был ехать на юг, в Тюрингию и Саксонию, надо было ждать еще часа полтора.
Алексей Петрович постоял у окна, побарабанил пальцами по стеклу. Часа через полтора, самое большое, через два он может быть уже дома. Дома... Алексей Петрович мысленно усмехнулся и, взяв чемоданчик, заглянул в соседнее купе: там скучал офицер, служивший в Рудельсдорфе.
— Не хотите со мной за компанию, товарищ капитан? Предлагаю на такси.
...Почти час машина пробивалась сквозь частый мелкий дождь, ныряла из одной берлинской улицы в другую, лавировала в густом потоке машин по каким-то площадям. Наконец они выбрались на рингбан — кольцевую автостраду вокруг Берлина, на ее южный отрезок. Сквозь мутную пелену слева промаячили и промелькнули ажурные мачты радиостанции, и Алексей Петрович задремал, как-то совсем неожиданно для себя, и не заметил, где машина с кольцевой автострады свернула на прямую саксонскую магистраль.
Когда Алексей Петрович проснулся, дождя уже не было, хотя все небо, до самого горизонта, было закрыто серыми плотными облаками. Потом облака побелели, сквозь них стало пробиваться солнце: как-никак, машина шла на юг!
Мягко шелестели шины, ровно урчал мотор — казалось, это и не автомобиль вовсе, а какой-то неведомый зверь, пожирающий разинутым радиатором бесконечную серую ленту шоссе. И делала это машина сама, без видимого участия водителя-немца: тот сидел неподвижно, положив руки на руль, и чему-то улыбался... Вторично Алексей Петрович очнулся от дремоты где-то за Галле. Город еще виднелся на горизонте, километрах в десяти от автострады. Вообще Алексей Петрович считал это разумным — нигде в Германии автомагистрали не проходили через города, к ним от автострад были проложены городские шоссе, так что машины шли по полотну автострад в обе стороны со скоростью восемьдесят-сто километров, не боясь перекрестков, поворотов, пешеходов...
Потом они попали на особый участок.
Столько раз ездил Алексей Петрович в Берлин и из Берлина, и всегда его захватывал именно этот отрезок. Приготовленный для гонок, он как струна был вытянут километров на семьдесят — ни малейшего подъема, ровный, как стол, без каких бы то ни было намеков на повороты. Там, где автостраду пересекали другие шоссе, над ней повисли ажурные полукружия металлических мостов.
Дождя теперь не было и в помине, солнце благостно сияло, и ближний мост проступал на фоне голубого неба совсем четко, хотя до него было километров десять, никак не меньше. Чем дальше, тем размывчатее виднелись стальные фермы, и где-то в неизмеримой дали все пропадало... Алексей Петрович вздохнул: у нас вот нет такой. Тут же ревниво подумалось: да ну, будет и у нас, дайте только срок!
Говорить не хотелось. За эти два часа они с капитаном — сухощавым, черноволосым, с широкими, сросшимися на переносице бровями, — едва перемолвились десятком-другим фраз, из которых Алексей Петрович понял, что капитан оставил в Минске жену и двух ребятишек, отчего настроение у капитана было не радужное, и Алексей Петрович посчитал бестактным навязываться с разговорами и лезть в душу.
Наконец бетонная автострада выскочила на Драхенфельз, на Драконий холм. Внизу, в котловине, по обе стороны Заале, синел Шварценфельз. Еще через полчаса они подъехали к такому знакомому двухэтажному зданию комендатуры. Алексей Петрович достал деньги, протянул немцу, тот неторопливо взял, пересчитал, часть сунул в бумажник, остальные вернул:
— Я не частник. Машина государственная.
Алексей Петрович весело усмехнулся — вот те на, это что-то новое! Но деньги взял обратно, пожал руку попутчику:
— Он отвезет вас до места, я скажу... — И мимо часового — тот вытянулся, козырнул браво, с шиком, — вошел во двор комендатуры: в правом крыле здания жили офицеры и располагался комендантский взвод.
...Человек вернулся домой. На привычных местах он находит привычные вещи. Все в комнате выглядит именно так, как было в день отъезда, как запечатлела память. Проходит час-другой, и вот уже все вошло в привычную колею, будто и не уезжал ты никуда, будто не носило тебя за тридевять земель.
За тридевять... Алексей Петрович усмехнулся несуразной мысли: на родине побывал, в Белоярске, какие тридевять? Все как-то перепуталось в душе... Вот эта комната, обжитая вроде, и другой нет, а все равно казенная, не своя, временная, придет день — уедет. Может, в Белоярск, может, — в Сызрань, к Ивану Сумину. Неизвестно лишь, когда этот день настанет. А до того — имеет он право на свой угол?
Алексей Петрович принял ванну, переоделся в чистую, пахнущую свежестью пижаму, — спасибо фрау Хильде, не забыла! — взял верхнюю из стопки, — накопилось за отпуск, — городскую газету «Шварценфельзер Курир», сел в обитое коричневым плюшем покойное, глубокое кресло, развернул пахнущие типографской краской страницы, пробежал заголовки... Вернулся!