Виктория Войцек – Дети в темноте (страница 1)
Виктория Войцек
Дети в темноте
Интерлюдия
Самому прекрасному отголоску человека. Самой яркой звезде.
После дождя улица всегда пахла особенно. Природа оживала, она дышала, стучала, переговаривалась звериными голосами. Ричек нравилось в такие моменты забираться на подоконник, открывать окна, оставляя на стёклах отпечатки полных ладоней, и молчать. Молчать, правда, удавалось от силы пару мгновений, а затем, пыхтя, рядом появлялся Сейдж – а точнее, его рыжая пушистая макушка, – ставил сколоченную отцом приступочку, забирался, шлёпая босыми ногами. Ричек вздохнула, перекинула косу за спину, чтобы брат не потянул за неё, точно за трос, в надежде вскарабкаться повыше, схватила его под мышки – да так, что он пронзительно запищал, – и усадила рядом.
Хлопнуло невдалеке – это мама и аба развешивали простыни, которые теперь трепал ветер, пытаясь играючи сорвать. Треснуло полугромовым раскатом – это папа рубил дрова, в своих неизменных сапогах с несколькими слоями грязи – они сами со временем отваливались, если чуть подковырнуть палкой. Чпокнуло почти у уха – это Сейдж, сжав губы, быстро разлепил их, намекая, как давно они не отправляли в полёт десятки мыльных пузырей, он учился у мамы не просить, но давать знаки, которые ещё надо бы расшифровать. Но Сейдж был маленьким, а его загадки – бесхитростными.
Лес невдалеке, за невысоким заборчиком, наливался красками – в непогоду он серел до черноты, а после – непременно возвращал себе цвет. Мели из стороны в сторону голубоватые игольчатые лапки. Сбрасывали на землю листву небольшие деревца, уставшие от тяжести собственной кроны. Сейджу нравилось не вслушиваться в природу, а угадывать – и когда Ричек подтверждала его догадки.
– Аба! – Он вытянул палец в сторону мелькнувшей синей юбки. Ричек успела ухватить брата за ворот рубашки и не дать свалиться с окна. Хотя он бы не сломал ничего, кроме драгоценного маминого куста, постепенно разрастающегося у дома, дикого, цветущего редко и неохотно. Всякий раз, когда появлялся нежный бутон, Ричек казалось, будто он смотрит на неё свысока и она должна благодарить его. Такими заносчивыми засранцами могли быть только цветы. И некоторые птицы.
– Да, это аба. – Ричек хотела подтянуть Сейджа к себе, усадить на коленки, но он возмущённо пискнул – так не любил, когда ему мешали прислушиваться, ведь было важно безошибочно определить, кто прячется за стуком, стоном, перезвоном. Сейджу три. И он выглядит как маленький взрослый, принимающий самое важное в жизни решение. – Пица! – задумчиво выдаёт он, когда в воздух крохотным вихорьком поднимается трель.
В такие моменты в папе просыпался старый шутник, как бы некстати бросавший «Неправильно, Сейдж, это пересмешник», что заставляло голову брата вскипеть – почти до валивших из ушей клубов пара. Сейдж не знал, кто такой этот пересмешник, он и произнести-то это не мог. Миротворческую миссию – и роль студёной колодезной воды, остужающей работающие на всех оборотах мозги – брала на себя мама. «Я бы не шутила так близ человека, готовящего тебе еду, – бросала она, подхватывая Сейджа, а уже ему объясняла: – Есть много разных птиц. Например, цыплята. Как делают цыплята?» «Пи-пи-пи!» – охотно отвечал Сейдж. И вновь гордился собой. Он однажды узнает всё-всё на свете. Даже дурацкого пересмешника.
Ричек засмеялась в кулак, но тут же сделала вид, будто закашлялась. Однако как же ей хотелось побыть немножечко папой – не большим и бородатым, конечно, ей борода не полагалась, как и всем девочкам, но весёлым и самую малость раздражающим.
– Котя! – Сейдж указал на размокшую коробку, в которой кто-то копошился. Ричек почему-то была уверена: её изнутри прогрызает крыса, столь же разборчивая в еде, как и Сейдж, порой тащивший в рот всё, что плохо (или слишком хорошо) валялось на полу. Но пусть будет котя. Лишь бы Сейдж не попытался притащить этого котю домой.
Тянуло прохладой. С крыши срывались капли, разбиваясь о локти Ричек, о голую коленку Сейджа. И не было места лучше и счастливее их маленького деревянного дома, который казался целым миром. Понимающим, ласковым. Умеющим поддержать – как звуком, так и тёплым молчанием. Он будил светом и обнимал тьмой.
Дверь, скрипнув старыми петлями, которые папа обещался починить уже несколько лет, распахнулась, впуская внутрь вместе с порывами ветра самого обещающего папу. Его длинная огненная борода – и зачем ему вообще такая? – покоилась на стопке брёвен, а веснушчатое лицо, такое же, как у Сейджа и самой Ричек, раскраснелось всё и блестело от липкого пота. Папа свалил дрова у печки, провернул железную ручку, открывая чернющее нутро. Сгрёб пепел в ведро, уложил деревяшки друг на друга шалашиком. Ричек и Сейдж соскочили с окна. Ну, точнее соскочила Ричек, а Сейдж начал кряхтеть и тянуть руки, пока она не сняла его, такого счастливого.
Они знали: если папа кормит печку, значит, наставало время сказок – они у папы никогда не повторялись и были настолько разнообразными, будто он самолично был там, жал руки искателям, исследовал заброшенные храмы с торговцами, желавшими нажиться. В такие моменты Ричек, уже выросшая и почти закончившая сельскую школу, хитро щурилась. Ей казалось, что она совсем не знает своего папу. Папу-домоседа. Папу, готовящего самое вкусное в мире мясо. Но когда она подходила, такая взрослая, и спрашивала в лоб, папа трепал её по волосам, смеялся густо и басовито.
– Не выдумывай, Ричи, – отвечал папа. – Просто когда проходил подготовку в рекрутской школе, познакомился с таким количеством людей, какое ты за всю жизнь и не видела даже. А каждый человек, запомни, Ричи, это история.
– А ты какая история, па? – спрашивала Ричек. Она распласталась по столу, на котором дымила чаем пузатая кружка.
– Ну это же очевидно, – хохотал папа, он был весь из смеха и мягкости, как если бы свежеиспечённый хлеб стал человеком. – Я история любви.
У папы была военная форма в шкафу, которую он не надевал после окончания рекрутской школы – да и вряд ли сейчас мог в неё влезть. А ещё папа встречал в лесу живого медведя и иногда говорил, что поборол его голыми руками. Мама закатывала глаза, посмеиваясь – ну что за выдумщик, – а Ричек почему-то не сомневалась: их папа мог всё. По большей части его истории состояли из правды, поэтому и были такими интересными, насыщенными – полными до краёв.
– Я сделаю нам чай! – Ричек вскинула руку: какие же сказки и без чая? А у мамы где-то завалялись ванильные сухари, такое простое угощение, но почему-то не надоедающее.
Сейдж топтался рядом с папой, он тоже помогал. Заглядывал в печь, пачкал ручки чёрным, пытался ухватить хотя бы одно брёвнышко и кое-как сунуть в топку. Смять газету: Сейджу нравилось, как она смешно шуршала. И тоже оставляла на пальцах следы – изящные слова под натиском детских ладоней смазывались, исчезали.
– Про что сегодня хотите послушать? – спросил папа, наверняка уже зная, что попросит Ричек, его Ричек, мечтавшая побывать всюду, когда вырастет. Ей нравились истории про путешествия, приключения, с долей опасности. А с недавних пор – и с романтикой, которая совершенно не интересовала Сейджа. Его куда больше увлекало, когда герои бежали, сражались, а вокруг что-то летело, бумкало – папа старательно изображал звуки и размахивал руками.
– Давай сегодня на твоё усмотрение. – Ричек устыдилась своей предсказуемости. Зачерпывая чайником воду из ведра, она покусывала губы, удерживая рвущееся наружу любопытство. Узнать, что там, за Великой Водой. Услышать об искателях, бесстрашных – и безрассудных. О Перевёрнутом Храме и лунных плакальщиках. О Повелителе Потерянных – в него, такого, каким показывал его папа, Ричек немножечко влюбилась. И даже представляла перед сном, как она, уже взрослая, снимает перед ним шлем – он нужен был исключительно для загадочности, – и он улыбается, увидев перед собой храбрую путешественницу.
– Принесёшь мою трубку, Ричи? – Папа задумчиво лохматил бороду, а Ричек застыла, вспоминая, как открывать коробочку, в которой хранились папины сокровища. На ней стоял простенький замок: четыре цифры. Установи правильно – и деревянная крышка, издав довольный треск, приподнимется, раскрывается, как ракушка в кипящей воде.
– День рождения мамы, – подсказал папа, а Ричек буркнула:
– Знаю-знаю. – Просто она не помнила. Но папа бросил ей в спину четыре цифры, посмеиваясь, как она ещё собственное имя не забыла.
В их доме не было секретных мест, но почему-то папина коробка сокровищ вызывала благоговейный трепет. Будто вот сейчас Ричек откроет её и найдёт там тайну, которую непременно захочет разгадать. Поэтому она замирала, затаив дыхание, а большой палец медленно перекатывал колёсики с цифрами. Ричек спряталась под столом, медленно выглядывая из-за него на расходящиеся створки, за которыми пряталась бесценная папина трубка, подаренная кем-то из друзей юности.
Но ничего не изменилось. На дне валялись старые деньги, на которые не купишь уже ничего; мамина заколка – её папа украл на одном из первых свиданий, искренне считая, что мама никогда на него не взглянет; какая-то толстая полоска металла, увитая надписями на непонятном языке; игральные кости, похожие на драгоценные камни; потрёпанная карта мира, кисет и трубка. Схватив её и щёлкнув замком, Ричек принеслась обратно.