Виктория Вольская – Дни минувшие. Сборник малой прозы (страница 4)

Мы сели на жесткую скамейку в третьем от амвона ряду. Солнце, не показывавшееся с раннего утра, выглянуло из-за облаков и теперь, проникая через витражные окна, составленные из кусочков цветного стекла, подсвечивало лиловым, желтым, красным, голубоватым цветом воздух с кружащими в нем крошечными пылинками. Ароматы ладана, парафиновых свечей, хвои и мороза распространялись по церкви волнообразно, следуя за движениями людей. Я обратила внимание на зажжённый паникадило, поражающий своим большим размером и количеством свечей, на находящиеся в тени многочисленные образа, на блестящие фрески, изображающие совершенно разные религиозные сюжеты. Как и всегда, у меня захватило дух при виде всего того, что дышит жизнью не один век, но благоговение все не приходило. Церковь вся блестела золотом и тусклыми красками.

– Ты успела увидеть Марфу Алексеевну? – Спрашивает тётушка у Кати.

Сестра хмурит тонкие бровки и отвечает, что нет.

– А она тут?

– Нет, ты что, она редко ходит, я видела её с паперти. Верунчик ею заинтересовалась. Да, Вера?

Я поняла, что та незнакомка и была Марфой Алексеевной. Тут же в памяти восстал образ Сонечки, собирающей в маковом поле цветы, и коленки задрожали от страха.

Первое время были слышны человеческие голоса, шепчущиеся о последних новостях деревни и поселка, стоны младенца, льнувшего к груди матери, смешки мальчишек, не понимающих, зачем они здесь нужны, но стоило только появиться священнику и дьячку, все разом замолкли словно по команде.

Началась проповедь.

Я слушала голоса дьячка и священника внимательно, как и учила мама, и каждую их фразу силилась понять. Сердце мое билось в груди так быстро, что вскоре его стук стал громче эха, но не громче мыслей, каждая из которых была о Соне, о Марфе Алексеевне и о той нечисти, что похищает людей в маковом поле. Так страшно, как в те минуты, мне никогда не было, и возвращаться домой, чтобы вечером снова оказаться в постели один на один с духами, у меня не было желания. Катюша сидела рядом и держала меня за руку, смотря исключительно вперед, тётушка же, то и дело зевая, смотрела то на подрясники, то на спины прихожан, надеясь найти среди множества хоть одну знакомую, с которой можно было бы поговорить после службы. А я вне себя от страха только и могла смотреть в немолодое лицо священника, выражающее смирение и некоторую отчужденность, не слыша и не замечая ничего вокруг. Проповедь была свободной, плыла плавно и неспеша, напоминая своим ритмом журчание только что проклюнувшегося ручейка, и была главным образом сосредоточена на притче Иисуса о виноградарях.

Я действительно мало слышала из того, что говорил священник или дьякон, мужчина тоже уже немолодой, но совсем некрасивый и, в отличие от священника, носивший на своем лице выражение полного удовлетворения минутой и делом, зато конец проповеди таки-отзвенел в моей голове.

– «И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы… проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей». 1

Когда мы оказались на улице, солнце снова убежало за тучки. Тётушка Роза разговаривала со всеми, кто был ей знаком, и каждому из них торопилась представить Катюшу.

– А это Екатерина Фёдоровна Разумовская, моя племянница. Красавица она у нас, вся в Елизавету Павловну, царствие ей небесное! – Говорила, гордясь своей родословной и красотой моей сестры, тётушка. – И Верочка.

Тут взгляды незнакомых людей спускались с Катюши на меня и, исследуя лицо, улыбались широко: в их глазах я ещё была настоящим ребенком, доверие которого можно завоевать одной улыбкой. Никто особенно не интересовался, что я из себя представляю, потому что по сравнению с Екатериной Фёдоровной какая-то там десятилетняя Верочка была не так уж неинтересна.

Я гуляла в юбках и видела обувь, тогда как Катюша сияла в обществе лиц, но тогда такое невнимание было мне даже на руку – я совершенно незаметно, когда дискуссия наверху разгорелась, отошла в сторонку и достала из кармана пальтишка сушки и хлеб. Тут же ко мне сбежались бездомные собаки с голодными глазами и принялись выпрашивать скулежом кусочек еды; примостившиеся на веточках березы воробушки притворялись свидетелями, хотя их дерганные движения свидетельствовали о таком же, как у четвероногих, голоде. Мною было принято решение разделить еду поровну – три сушки мне, по сушке на собаку, и ещё три сушки на всех птиц. Хлеб к тому моменту уже был съеден.

– Сейчас накормишь, а потом они за тобой следом пойдут, в покое не оставят, – прогремел женский голос рядом.

Я поднялась с корточек и увидела рядом ту самую Марфу Алексеевну, о которой вот уже день не могу перестать думать. Глаза её казались почти бездонными, настолько они были черны, и в них, как и уверяла тётушка, блестело безумие, поэтому мне тут же стало не по себе.

– Я Марфа Алексеевна, кухарка в доме твоего отца. Вернее, раньше была кухаркой.

– Здравствуйте, – сказала я, дожевывая сушку, – я знаю, кто Вы.

– Неужто узнала?

– Да нет, тётушка немного о Вас рассказывала вчера, когда Катюша поинтересовалась. – Пожимаю плечами.

Марфа Алексеевна поднимает глаза, стараясь поймать в толпе людей лицо моей старшей сестры, и одновременно с тем говорит, что всегда обожала наблюдать за Катенькой и за мной.

– Вы обе такими забавными росли, Катю я вообще вынянчила почти, так что она мне как родная. Павловна всегда так о Вас пеклась, так заботилась о том, чтобы её дитяткам жилось хорошо… Славная она была, твоя матушка, храни её душу Господь.

– А я Вас не помню. И маму почти не помню.

Собаки разбежались, увлекшись раздавшемся в конце улицы мужским свистом, а воробьи разлетелись; одни только мы с Марфой Алексеевной стояли в стороне от людей, но даже так нас никто не замечал и не трогал. Я не на шутку заинтересовалась этой полунезнакомкой, чья дочь пропала год назад, и теперь бесстыдно исследовала её лицо, все изборожденное глубокими морщинами. Мне не показалось, что она красива, но и уродиной её нельзя было назвать – черты в целом гармонировали меж собой, только вот было что-то тяжелое в них, нечто отталкивающее и даже пугающее. Только потом мне стало ясно, что пугали исключительно дикие глаза.

– Пойдем, у меня кое-что есть для тебя, – сказала Марфа Алексеевна, неловко разворачивая свое грузное тело и направляя его так же неловко куда-то в сторону, – ну, чего замерла?

Я оглянулась на сестру, погруженную в болтовню, и поспешила за Марфой Алексеевной.

4

Дом Марфы Алексеевны находился неподалеку от церкви и был совсем непохож на дом моей семьи – маленький, он походил на сарай, готовый с минуты на минуту развалиться на бревна, гвозди и стекло, и вся его меблировка давным-давно отжила свой век. Сердце, как и ночью, стучало в горле, а не в грудной клетке. Я шла за широкой женской спиной и ощущала леденящий душу ужас, мне хотелось поскорее покинуть эту обитель, чтобы вернуться в улицу, где так славно и безопасно находиться. И все же не могу отрицать, что интереса не было. Был, иначе бы я унесла ноги отсюда, из этого темного, сырого места моментально!

Трюмо, антресоли, стулья и столы, деревянные двери и облицовки окон – все это обязательно было исцарапано или как-то иначе повреждено, пол здесь был хлипкий, постоянно скрипел, по углам и на стенках тумб висела паутина и в этих паутинах пауки без лишних стеснений заворачивали в кокон своих крылатых жертв. Воздух пах затхлостью и унынием, пах грустью и потерянностью. Я тут же почувствовала, что комната, в которой я ночевала, не так уж и страшна: если б я ночевала тут, я бы умерла. В момент, когда мы проходили мимо зала, я увидела в углу освещенный розовой лампадкой киот – он сиял новизной и был начищен до блеска.

Мы прошли в так называемую кухню, и Марфа Алексеевна предложила мне чай. Я согласилась. Чай, который она мне подала, был холодным и мерзким на вкус, поэтому я остановилась после второго глотка. Хозяйка дома сидела супротив меня и смотрела в окно завороженным, почти отсутствующим взглядом. Когда я подала голос, она даже не посмотрела на меня, только лишь зашевелила губами.

– А неужели Вы верите в легенду?

– В легенду?

– Ту, что о маковом поле и нечистой силе.

– Верю. Кто ж, по-твоему, мог Соню забрать? Не могла же она взять и исчезнуть?

– Да мало ли что с ней могло случиться…

– Нет, нет, – забормотала Марфа Алексеевна, – её забрал Вельзевул!

И она вскочила со стула, начала бродить по кухне твердой поступью, словно хотела продырявить пол своей верой в Вельзевула и то, что её дочь похитило именно это существо. Я вздрогнула, сжимаясь.

– А кто такой Вельзевул?

– Вельзевул кто такой? А я тебе расскажу, кто такой Вельзевул! – Она вернулась на стул и теперь зашептала. – Вельзевул – это самый страшный демон из всех, что существуют. Он князь, он властелин грязи и всей нечистоты! Вельзевул живет на кладбищах, ранее считалось, что он повинен в мучительных болезнях бесноватых людей, уходящих из своих семей и поселений в неизвестном направлении. Маковое поле здешнее, то самое, где играла Сонечка, раньше, много сотен лет назад было кладбищем, это я недавно только узнала! Узнала от одной женщины-провидицы, которая и сказала мне, что Соню он забрал. Он так и сказала – твою дочь забрал демон с головой мухи, одетый в красное. Господи!