Виктория Волкова – Его отец. Выжить после развода (страница 27)

— Не надо, — мотаю головой. — Петя знает куда ехать.

— Петя? — переспрашивает меня Ксения.

— Да, Проскурин. Родственник Евгения Николаевича и…

— Я знаю его, — прерывает она мягко. — Странно, что защищаем от него…

— Родственные разборки, — пожимаю плечами. — Бабушка Шура хочет забрать Дашу к себе, будто это кукла ходячая, — выдыхаю зло.

— А вот ей, — поднимает кверху средний палец Ксения. — Но, видимо, есть еще что-то, София. Не хочу вас пугать. Но знать надо. Нас рано утром срочно вызвали. Я — ваш личный телохранитель. Но есть еще ближний и дальний круг. Не похоже, что только от родственников. Есть еще кто-то. Думай, кому могла насолить?

— Никому, — улыбаюсь вымученно. — Я никому не желаю зла, — добавляю порывисто.

И тут же перед глазами встает лицо уголовника. Ужасная ухмыляющаяся харя. Вздрагиваю, пытаясь справиться с волной паники.

«Женя со мной. Он меня защитит», — повторяю мысленно.

И выйдя из машины около гимназии, вдыхаю свежий весенний воздух.

«Все хорошо. Женя объявился, и все встало на свои места. Мы вместе», — улыбаюсь я.

Пропускаю детей, спешащих на уроки. Вхожу в гимназию и сразу натыкаюсь на Карину.

— Ты где была? Я приезжала к тебе, — хватая меня за рукав, спрашивает она требовательно.

— Все хорошо, — шепчу заговорщицки.

— Да ну? — смотрит на меня, не скрывая сомнения. — Где тебя носило три дня, Соня?

— Потом, — отмахиваюсь, заслышав звонок.

Торопливо поднимаюсь по лестнице. Здороваюсь с Катей Трояновой, сидящей на стуле около кабинета. Достаю ключи, отпираю дверь, и только сейчас до меня доходит.

Ой, мамочки, всего три дня прошло! А я за это время умудрилась влюбиться в Боброва, разочароваться в нем, помириться, поверить ему и снова начать жить.

Вот только Карине знать об этом необязательно!

Глава 37

Всего три дня без связи, а я уже с ума схожу. Чувствую приближение глобального пи*деца. Всем нутром своим чувствую, а сделать ничего не могу. За Соню переживаю. Мать и Инка вроде как приняли ее, но я этих куриц лучше всех знаю.

Как бы не сорвались и не показали свое нутро раньше времени. Потерпели бы до моего освобождения.

— Бобров, к начальнику оперчасти, — окликает меня конвоир по дороге на склад.

«Интересно пляшут девки. А этому хмырю что понадобилось?» — думаю, направляясь в административный блок.

Если честно, то о Святом я и не знал ничего, а вот Михайлов, начальник оперчасти, сразу пошел на контакт с моим человеком. За долю малую, как говорится. И я до вчерашнего дня чувствовал себя под его защитой.

А тут поди ж ты… Святый!

С такой крышей я точно в шоколаде буду до конца отсидки. Вот только как быть с Соней? Я тут, ей богу, сдохну, если ее не услышу. Голос ее бархатный так и стоит в ушах.

Девочка моя… Знаю, что она в безопасности. Под защитой моей семьи. Но все равно мне неспокойно. Кошки на душе не скребут, а разрывают когтями нутро. Случилось что? Может, поэтому меня и вызывает Михайлов?

— Заключенный Бобров, статья… — рапортую, входя в кабинет.

— Да ладно вам, Евгений Николаевич, — как родному улыбается мне Михайлов. Белесый. Волосы, лицо, глаза снулые, как у рыбы. Неприятный тип. Но мне с ним детей не крестить.

— Доброе утро, — здороваюсь полуофициально.

— Да ты садись. Садись, Николаич, — выдвигает для меня стул хозяин кабинета. — Чай будешь? С бутером?

— Спасибо. Я позавтракал, — роняю сдержанно. — Но от чая не откажусь.

— Вот и хорошо. А у меня варенье клубничное, — заливается соловьем Михайлов. — Теща сама варит.

— Давно я домашней стряпни не ел, — подхватываю игру.

— Так к тебе же жена вроде приезжала… Или я путаю?

— Приезжала. Будущая жена, — поправляю нехотя. Делаю ударение на слове «будущая». Вот далась им всем моя Соня? С какого хрена такой интерес?

— И пожрать ничего не привезла, — смотрит на меня жалостливо Михайлов.

— Привезла, — подтверждаю безучастным голосом. — Все, кроме клубничного варенья.

— А-а, ты в этом смысле, — смеется начальник оперчасти. Включает чайник, достает банку с вареньем, чашки, блюдца.

«Зачем же я тебе понадобился?» — размышляю, наблюдая за приготовлениями.

Зачем? Сука.

— Ты, говорят, к блатным ходил? — Михайлов наливает чай в невысокую цветастую чашку и смотрит пристально.

— Ходил, — признаюсь понуро.

— Я тут перетрухал, когда узнал. Николаич, я же за тебя перед самим Кольцовым отвечаю. А тут Святый… — всплескивает руками начальник и добавляет с досадой. — С какого он вообще тут гасится? По нему давно «Полярная сова» плачет.

— Ну, это вопрос не ко мне, — жду, когда Михайлов сядет напротив. Вдыхаю терпкий аромат чая и только сейчас понимаю, как же я соскучился по свободе.

По нормальной жратве, по обычной жизни. А про Соню и говорить нечего. Три дня прошло, а я уже на стенку лезу.

— Зачем он тебя звал? Что хотел? — усаживается хозяин кабинета. Нервно ерзает. Смотрит виновато.

Прошляпил, дурак. Ох прошляпил! И случись со мной что у блатных, полковник Кольцов за меня с Михайлова стружку снимет.

Или мне так кажется? Хочется верить в лучшее. Кому-то я нужен там, на воле. Сам по себе. По старой мужской дружбе.

— Да ты, должно быть, знаешь, — отхлебывая чай, роняю лениво. — Охранота твоя мою женщину чуть какому-то отморозку не бросила на растерзание. Мои законники жалобу на имя хозяина написали…

— Да видел я, — в сердцах бросает Михайлов. — Ты нас тоже пойми. Дураков наберут по объявлению, вот они и куражатся. Я с личным составом работу провел. И еще проведу, — сжимает он кулаки. — Только ты жалобу отзови свою. Будь другом. Инцидент, как говорится, исчерпан. Святый порешал со своей шестеркой. Нам-то чего вмешиваться?

— Порешал? — переспрашиваю неохотно. — Морду ему начистил?

— Нет. Убили его, — морщится Михайлов. — Закололи в сортире узким тонким остро режущим предметом, — заявляет официально. — Вот проводится дознание. Да как всегда ничего не найдут, — бросает с досадой.

— Сначала шмон, потом дознание, — усмехаюсь криво.

— Ну что делать? Начальник колонии напрягся. Ты же на его зятя наклепал, — поднимает глаза к потолку.

— Не я, мой законник, — уточняю небрежно.

— Да я в курсе, — насупленно роняет Михайлов. Краснеет от напряга. Только вместо пунцового румянца его лицо становится нежного розового цвета, как морда молочного порося. — Что там у тебя было? Какие разговоры? — наседает упрямо.

— С кем? — включаю я дурака.

— Да с блатными, — теряет терпение начальник.

— Ничего особенного. Тарань, отморозок этот, на меня на складе накинулся. Ну я и врезал. А вечером вызвали меня к пахану на хату. Святой этот… или как его… — морщусь, будто вспоминаю. — Спросил меня, ну как ты сейчас. Что такое? Какие расклады? И почему я набил морду его человеку? Я ответил. Блатные какие-то вмешались. Между собой перетерли. Поняли, что я не при делах и отпустили…

— Переволновался я, как узнал, — выдыхает Михайлов и за грудь хватается.

— Я тоже, — усмехаюсь мрачно.

— Николаич, если что надо, ты скажи. Администрация против тебя зла не держит. Тем более помогаешь ты, дай бог каждому… С ворами мы утрясем. Что надо, говори.

— Телефон, — выдыхаю я, не подумав. — Домой позвонить. Душа не на месте.