Виктория Вита – Этот сильный слабый пол (страница 13)

– Я вас тоже, теть Зин, очень рада видеть, – произнесла Варвара и постаралась потянуться, но, охнув от боли, тут же оставила эту идею, – и я знаю, кто такой Луи Армстронг.

С трудом выбравшись из пледа, она поцеловала подставленную щеку тети Зины, которая наблюдала за ней с нескрываемым интересом.

– Пойдемте, я вам там много чего привезла. И спасибо за то, что дом подготовили, а то на работе меня так укатали…

– Да нет, девочка, – скептически прокомментировала тетя Зина свои наблюдения, – на работе так не «укатывают». Ты сейчас похожа на сытую кошку, лицо-то у тебя еще довольное, а вот в глазах уже появилась печалька. Видать не по себе дерево решила срубить. Варенька, детка, мальчиков-то надо любить со своей улицы…

– Теть Зин, в моей жизни сейчас есть только один мужчина, и это Бармалей…

– Ну да, ну да, только вот от тебя дорогим мужским парфюмом разит на километр, ты его и за неделю не отмоешь. Или ты уж и кота духами стала поливать? Ну да не хочешь, не говори, знать, не время для таких разговоров. А за то, что ничего не забыла и все привезла, за это спасибо. А теперь, девочка, иди-ка ты ложись спать, и не в это дурацкое кресло, а в нормальную кровать, я там тебе все чистое постелила. Пока отдохнёшь я тебе твой любимый борщ сварю да пирожков напеку, а то ключицы аж через свитер выпирают. И поверь мне, все перемелется и мука будет, так и у тебя обязательно все наладится, не с ним, так с другим…

– Теть Зин, – запротестовала Варвара.

– Ой, иди уже, лишенько мое, – горестно махнула на нее рукой тетя Зина и пошла со двора, унося с собой пакеты с лекарствами, и уже у калитки вдруг запела во весь голос: – «Зачем вы, девочки, красивых любите, одни страдания от той любви…».

Варвара горько улыбнулась ей вслед и вдруг почувствовала, как на нее наваливается непомерная усталость и она хочет лечь, очень хочет лечь в кровать. Вытянуться всем своим истерзанным телом на белых простынях. Утонуть в огромных перинах, пуховых подушках, за которыми так любовно и заботливо ухаживала тетя Зина. Кое-как стянув одежду, она упала в заботливо расстеленную постель. Ее голова еще не коснулась подушки, а она уже спала глубоким сном.

Дни проходили за днями. Иногда бывало солнце, чаще пасмурно и дождь. Восстанавливалась Варвара очень медленно и очень трудно. Тетя Зина ухаживала за ней, как за больным ребенком, не донимая расспросами. Днем она буквально заставляла Варвару учиться печь пироги с капустой, рыбой, которую «доставлял к их двору» Петр Петрович, сосед, чей дом располагался как раз напротив дома тети Зины, и только в разговоре с Варварой позволяла себе называть его ласково Петрушей, а при всех других только Петрович или Петр Петрович. Ему, как «настоящему полковнику в отставке», были не чужды черты истинного гусара, а именно широкие жесты (так, в минувший Новый год он подарил тете Зине, чуть не вызвав у нее остановку сердца, букет орхидей). Служба то ли в МВД, то ли ФСБ, то ли в ВДВ, он никогда не говорил на эту тему, но его «прошлое» было явно непростым, наложила на него определенный отпечаток – он был немногословен, молниеносно принимал единственно, как он считал, правильное решение, которое никто даже не пытался оспорить, и немного грубоват.

По вечерам тетя Зина устраивала торжественные чаепития из большого медного, с медалями, самовара с вареньем, с ее и Варвариными пирогами, которые по виду, но не по вкусу, отличались друг от друга примерно, как скульптуры Бернини от истуканов «Моаи» с острова Пасхи. Самоваром занимался только Петр Петрович, он и воду заливал, и растапливал его, это было настоящим священнодействием. Сначала Петрович закладывал в жаровню раскаленные угли, затем для придания чаю определенного аромата сверху добавлял щепу яблони, сливы или вишни и, когда вода в самоваре закипала, убирал жаровую трубу и ставил заглушку. С прямой спиной и на вытянутых руках, с торжественным видом Петрович вносил самовар на веранду, водружал его на дубовый стол, покрытый белоснежной, с яркой вышивкой скатертью, сверху ставился пузатый фарфоровый заварочный чайник с нарисованной Спасской, увенчанной красной звездой, башней Кремля. Варвара каждый раз пыталась разгадать загадку сияющей белизны скатерти и необыкновенную яркость расположенных по всему нижнему краю скатерти вышитых петухов, кренделей, пирогов, и разных фруктов–овощей, но тетя Зина только загадочно улыбалась и мертво хранила свою тайну.

Закончив чаепитие и убрав все со стола, пока Варвара с тетей Зиной мыли посуду, Петрович намывал и чистил самовар. Затем они дружно переходили в гостиную, и тетя Зина садилась за пианино. Из-под ее чуть огрубевших пальцев начинала литься музыка: иногда это была просто классика, иногда, и это зависело от всеобщего настроения, тетя Зина низким грудным голосом исполняла русские романсы, а иногда они все вместе пели русские, украинские и почти забытые песни советского времени.

Синяки, ссадины постепенно уходили с кожи, а вот с душевным состоянием было значительно хуже. Варвара, если тетя Зина занималась своими делами, могла часами неподвижно сидеть в шезлонге с книгой в руках, так и не прочитав ни одной строки, каждый раз вздрагивая от шороха шин редко проезжающих через их деревушку машин. Она ни о чем не думала, как в душе, так и в голове было, как говорят компьютерщики, «выжженное поле». Безделье оказывало ей медвежью услугу. Варвара угасала. Она старалась ни о чем не вспоминать, но ее тело предательски отказывалось забывать произошедшее. Его руки, губы, тело, его шепот, его запах, от которого Варвара никак не могла избавиться, все проникло в каждую клеточку ее тела, отравив его смертельным ядом тоски. Разумные доводы, которые она приводила себе, что нельзя жить прошлым, что жизнь на этом не заканчивается, что все равно из этого ничего бы не вышло хорошего, что у многих в жизни не было того, что пережила она, и, главное, никогда не будет даже чего-нибудь подобного, не утешали.

– Сколько ты еще будешь прохлаждаться? – первой не выдержала тетя Зина. – Когда твой больничный заканчивается, спрашиваю.

– Что? А, больничный, – отстраненно переспросила Варвара, – кажется, через пару дней. Я Ольге позвоню и попрошу, чтобы она его на неделю продлила.

– Нет, не позвонишь, – решительно выдала тетя Зина, – а завтра поедешь домой и заберешь с собой совершенно одичавшего Бармалея, пока он не перепортил всех кошек области, а через «пару дней» выйдешь на работу. Может, это тебе как-то мозги поправит, а то на тебя смотреть тошно. Нет в мире таких мужиков, чтоб вот так убиваться.

– Да никто и не убивается, – выдавила из себя Варвара. – Теть Зин, а что, где-то рядом с нами есть правительственные дачи?

– Детка, ты себя хорошо чувствуешь? – забеспокоилась тетя Зина. – Какое правительство, какие дачи? Богачи там, олигархи всякие есть, депутаты и актеры есть, только они там дальше, – и она неопределенно махнула куда-то рукой.

– Просто я видела какие-то знаки, что наша территория контролируется дронами, – и Варвара вопросительно вскинула брови.

– Ха, какие там «дроны», – заулыбалась баба Зина, – это на позапрошлых выходных к Егорычу, к тому, что у околицы живет, сын приезжал с семьей. Так внучок его, Павлушка, кстати, с версту коломенскую вымахал, вот он и наколотил эти доски по всему лесу. Говорил, что сам придумал и что это будет получше всякой охраны. Придумщик. Начитаются всякого, а потом чудить начинают. Он, кстати, все Машей интересовался, этой, что твоей Ольги дочка. Все спрашивал, приедет ли она этим летом. А ты, случаем, действительно не знаешь, приедут они с бабкой своей, Верой Павловной? Эх, мы бы вам и солений, и компотов, и варений всяких накрутили!

– Теть Зин, я еще прошлогоднее не доела, – задумчиво произнесла Варвара, – а вот насчет их приезда не знаю. Так ты сама и позвони, вы ведь с тетей Верой подруги.

Из ее головы все не шел Павлушка со своей выдумкой, ведь благодаря его фантазии они тогда остались живы, а то ведь те действительно их могли сжечь в том старом сарае…

– Да, все забываю, – продолжала тетя Зина, – часами по телефону болтаем, а потом трубку положу и сразу вспоминаю, что главное-то я и не спросила, ну, думаю, в следующий раз спрошу и опять забываю. Ладно, все, вылезай из своего кресла, а то нашла убежище, и давай собирайся. О, смотри, твой красавец нарисовался…

Варвара вздрогнула и тревожно вскинула глаза.

– Да, я про Бармалея, – махнула на нее рукой тетя Зина, – ишь вся вскинулась. Ты, Варенька, давай-ка двигайся, а то действительно умом тронешься, ведь уж давно совершеннолетняя, а ведешь себя как дитё неразумное.

Варвара кивнула и, набравшись сил, вылезла из своего укрытия. По двору уставшей походкой, с ошалелой от счастья мордой шествовал Бармоша. Не дойдя до крыльца, он, как подкошенный, упал на бок и медленно, с утомленной ленцой со всей мочи потянулся и, переворачиваясь с боку на боку, неотрывно наблюдал за хозяйкой: мол, посмотри, как я хорош собой и как тебе повезло, что я у тебя есть. Варвара тоже потянулась, да так, что в спине что-то подозрительно хрустнуло. «Ну, вот я уже на части разваливаюсь, надо о душе думать, а я все о бренном». Она сделала несколько наклонов вперед, стараясь, не сгибая колени, достать руками пальцы ног, затем пару раз присела, и теперь захрустели колени.