Виктория Вишневская – Близнецы от бывшего мужа. Душа на разрыв (страница 66)

Ярцев, закатив глаза, спокойно открывает её своими ключами.

— Но так нельзя!

— Мне можно, — обойдя меня, первым заходит внутрь. — Люд?

Ставит коробки на пол и разувается.

За его широкими плечами вижу, как женщина выбегает из кухни, кажется. О, сегодня она слегка нарядная, накрашенная и даже причёску сделала.

Для кого-то принарядилась.

Укол ревности на секунду пронзает всё тело.

Не для Ярцева ли?

— Ой, Демьян, я вас не ждала, — хлопочет она. — Но вы проходите, проходите. У меня, правда, гость…

— Да я уже ухожу, — появляется из-за её спины мужчина. При виде него у женщины даже краснеют щёчки.

Так это она из-за него так оделась? А не из-за Демьяна?

Всё же открыла своё сердце кому-то ещё, кроме погибшего мужа?

Это тяжело…

Особенно вспомнить, как она плакала, рассказывая о нём.

— Заходите ещё, Степан Андреевич.

— Обязательно. Потом расскажете, понравились ли Дане конфеты.

— Конечно!

Мужчина в годах проходит мимо нас, умиляется близнецам. Детей любит — это хорошо.

— Может, пирога? — спрашивает у нас запыхавшаяся Людмила. Мои мальчики выглядывают из-за моей спины и энергично кивают, соглашаясь на пирог. И Люда, умиляясь им, приглашает всех на кухню.

— А где Даня? — задаёт сразу Демьян интересующий и меня вопрос.

— Он весь день сидит на улице, на заднем дворе, — летит полный отчаяния вздох на всю комнату.

— Я схожу к нему? — спрашиваю по привычке разрешение.

— Да-да, конечно, — быстро соглашается хозяйка дома. Кажется, в её глазах даже промелькнула надежда. Интересно, у него есть подвижки с другим доктором?

— Оставляю сыновей на тебя, — глажу Демьяна по плечу. В ответ мне летит тёплый взгляд и кивок, и я быстро одеваюсь, выхожу на улицу и топаю по снегу на задний двор.

Мальчика нахожу быстро — лепит снеговика на улице.

— Даня-я-я, — зову его. Он вздрагивает, поворачивается. И удивлённо хлопает ресницами — кажется, не ожидал меня здесь увидеть.

Приоткрывает губы, будто вот-вот поздоровается, но тут же поджимает их, отворачиваясь.

Нет, всё же я начинаю ещё больше думать, что его молчание связано не совсем со смертью отца.

— Мы в гости, — радостно сообщаю ему. — Сашка бежал к тебе со всех ног.

Поднимает на меня душераздирающий взгляд, словно спрашивая: «правда»?

— Мы тебе и игрушки привезли. Долепим снеговика вместе и пойдём, поедим пирог?

Как только слышит про пирог — опять хмурится, молча продолжая бить снеговика по пузу. Подхожу тоже, налепливаю снега по бокам, чтобы шар выглядел более гладким.

— Не хочешь?

Мотает головой.

— Ты из-за Степана тут?

Пожимает плечами.

— Он тебе не нравится?

Снова отрицательный ответ.

Да, тяжело будет Людмиле завести новые отношения.

Но Данину боль тоже понимаю. Он папу сильно любил, по словам Людмилы.

Улыбаюсь, продолжая играть вместе с ним. И без подготовки спрашиваю напрямую:

— Ты ведь сейчас обижаешься на неё?

Замечаю, как он останавливается.

— На маму.

Даня зло бьёт по снегу. И скрестив руки на груди, неожиданно падает на недалеко стоящие рядом санки.

Радует одно — он не стесняется показывать свои эмоции. Когда в первый раз он пришёл ко мне, он почти не проявлял их. Всё же мой коллега немного пришёл к результату.

Раз теперь мальчик открыто показывает, как дуется на родительницу. Это и даёт мне толчок продолжить разговор.

— Знаешь, мы чем-то похожи. Я тоже в детстве устраивала матери протест.

Не прекращая, продолжаю лепить снеговика.

— Она забила на нас с братом после развода и пыталась вернуть отца. И напрочь забыла про нас. Прошли годы, я простила её, и мы стабильно созваниваемся раз в неделю. И знаешь, я жалею, что раньше дулась на неё, избегая неделями.

Не смотря на него, катаю третий шарик. Головы-то у нашего творения нет.

— Только спустя годы я поняла, что роднее человека, чем мама, нет. И нельзя было так поступать с ней.

Даня, слушая всё это, угрюмо присаживается на корточки, бьёт по снегу ладонью. Улыбаюсь и мягко задаю провокационный вопрос, который ему не понравится:

— Ты ведь обиделся, что про папу сообщила не она, а Демьян?

По логике вещей, он должен был обидеться на Демьяна, что тот сообщил плохую новость об отце. Но… Дело тут в другом.

Когда услышала от Людмилы, что она долгое время скрывала правду, не говоря ему о папе, на секунду задумалась.

Да, Даня маленький, его можно было обманывать.

Но некоторые дети взрослеют быстрее, чем хотелось бы. Всё понимают, чувствуют так, как и взрослые. Если не сильнее. И близко все принимают к сердцу. Такие мягкие, уязвимые, как Даня, что буквально по одному щелчку могут закрыться. Это он и сделал. Закрылся, но из-за того, что не простил маминого предательства.

А ведь он такой кроха…

— Я тоже долго обижалась на одного человека. На Демьяна. Он был какашкой и многое от меня скрывал. Но-о-о-о я простила. Поняла, что прошлым жить нельзя, и он один такой. Такая же у тебя и мама. Одна. И ей очень больно, когда она видит тебя таким. Особенно по отношению к ней.

Демьян рассказывал, как он впервые заговорил в нашем центре. И сделал он это спокойно. Потому что хотел. Пытался показать, что ему нужно. Но в семье по-прежнему использовал молчание как протест.

— Она меня обманула, — шмыгает носом, а я впервые слышу тонкий и дрожащий голос Дани. — Говорила, что папа ненадолго уехал. И приедет скоро обратно.

Бросаю своё занятие и укладываю ладонь на плечо мальчика.

— Родные люди часто так делают, — на секунду перед глазами всплывает образ Демьяна. Он ведь тоже обманул меня, выдумав измену. А всего лишь хотел сделать меня счастливой… Чтобы я создала свою семью. Родила детей, которых хотела. И была счастлива вдали от него. — Лгут, чтобы уберечь нас. Возможно, это и неправильно. Но… Когда-нибудь ты подрастёшь и поймёшь, что она сделала это только ради тебя. А пока нужно забыть обо всех обидах. Ведь она та, кто поддержит тебя в этом мире всегда. Слышишь, Дань, всегда. Она ведь мама.

В его больших глазах застыли слёзы. И сейчас я веду по щеке, стираю одну сорвавшуюся слезинку.