Виктория Ушакова – Сверхновые (страница 25)
Его желания были злее день ото дня. Сначала мать продала ботинки и купила ношеные, потом отобрала у него новую курточку, и Фридриху пришлось надеть старую, с пришитыми рукавами. Он не смог уберечь своё утешение – книгу со светящимися в темноте страницами, на которых летал снег, и двигались большие мохнатые звери. Вырученные деньги ушли на уплату долгов. Фридрих прятал в щели в стене обёртку от плитки шоколада, на которой коты играли на дудочках, и однажды не нашёл и её.
В те дни в его сердце не осталось места для его несчастной матери. Он навсегда запомнил её маленькую, худенькую, кашляющую фигурку с серым платком на плечах, её беспокойные руки, которые дёргают шнурок на вышитом мешочке и высыпают мелочь на стол. Всегда мелочь – даже после ботинок, куртки и книги! Помнил её слезу, катающуюся по кончику носа, и её шевелящиеся бескровные губы…
Она казалась ему не женщиной – ожившей ветошью в пыльной паутине. Так выглядела безнадёжная нищета, и он не хотел обнимать её. Но он потратил на неё исполнение желания. Отец не дошёл до дома в тот самый вечер, когда Богом поклялся свернуть шею ей и её ублюдку.
Ругань папаши тиной всколыхнулась в памяти Фридриха, и он подскочил за ящиком на полке бюро.
Он прочитал письмо несколько раз, не понимая, зачем оно было в ячейке. Просматривал на свет, над свечкой – ничего. Он снова вытащил его из конверта. Письмо от 19 июля 1915 года написала некая Анне-Мария Циммерманн из Оберхаузена своей подруге, которая вышла замуж в Лейпциге. Завистливое поздравление на полстраницы, остальные шесть с половиной – война, шахта, цены, сплетни. Он сразу перевернул на последнюю страницу. «Кстати, – писала Анне-Мария, – я встретила Бригги на днях, и Бригги спросила, помню ли я мышь из мастерской Краузе, которую младшая Фишер позвала с нами на ярмарку в прошлом году? Мы все гадали, за какое зелье она отдала шарлатану все деньги, да ещё серебряное кольцо. Помнишь, как мы смеялись? Бригги сказала, что Лина заходила к Краузе, и там ей шепнули, будто та девушка, вроде бы её зовут Дагмар, говорила кому-то, что зелье сработало, но наполовину. У неё родился один здоровый мальчик. Бедняжка. Неужели её муж не может?».
Это про его мать, Петру Фиц-Леген.
И это про его отца, однорукого пьяницу Уве Легена.
И также это про господина Беляевского. Да. Как-то Фридрих, ещё живя в Пике Сияния, узнал, что Андрей Беляевский одно время покровительствовал иллюзионистам. Наместник был на ярмарке. Он лукавил, обставляя всё так, будто его выбор пал на него. Фридрих понял: он родился потому, что он понадобился господину Беляевскому. Если бы он раньше начал сомневаться в нём так, как сегодня, он бы давно сложил два и два в четыре.
Фридрих растёр лицо дрожащими руками, и, взяв выступ посередине столешницы с левого краю, вытянул чёрную блестящую панель. Заняв рабочее положение, она засветилась планом усадьбы Белая Остролодка. Фридрих провёл внизу панели и остановил палец на всплывшем символе птицы.
Она подняла крылья, и отозвался секретарь Вельмо:
– Господин Леген?
– Поищите информацию о посещении господином Беляевским ярмарки в Оберхаузене в августе 1914 года. И, пожалуйста, подайте кофе… и к нему что-нибудь не слишком сладкое.
– Да, господин Леген. Эдволат здесь.
– Пригласите.
Фридрих у зеркала критически оглядел себя. Рубашка и он сам выглядели несвежими. Он бы сменил то и другое. Пригладив волосы, втянув живот, он вышел в читальную комнату номера, где у приоткрытой двери стояли двое – русый тонкий Вельмо Дым Ильберс в серой униформе с удлинённым пиджаком и склонившийся человек в глухом сером костюме с нашивкой на рукаве. Вельмо вызвал одного из студентов Архива, но это ученик, эдволат низкого ранга, его радиус действия мал! Фридрих просил пригласить к нему как минимум седеса.
Вельмо представил студента:
– Макс Маллеолл, принципат Ориона, желает быть вам полезным.
– Благословенен ваш путь, господин Леген, – сказал Макс.
Фридрих почесался и спохватился, убрал руки.
Секретарь закрыл за собой дверь.
Фридрих отошёл к столу.
– Проходите, присаживайтесь, – он взял кофейник и налил в обе чашки. – Пожалуйста, составьте мне компанию.
– Премного благодарен, господин Леген.
Макс оказался парнем смуглым, довольно щекастым, с затянутыми на затылок чёрными кучерявыми волосами. Он походил на Инго Себу.
– Сахар, сливки? Печенье? Берите.
– Как вам угодно, господин Леген, – Макс уронил себе в чашку кубик сахара, капнул сливок и взял полумесяц орехового печенья.
Фридриху стало неловко.
– У меня к вам один вопрос. Ах… – он сообразил, что оставил фото Милочки в спальне, – подождите минуту…
Он вернулся, а Макс сидел в той же позе, с тем же внимающим выражением лица, с нетронутым печеньем в двух пальцах. Фридрих уселся и положил перед ним фотографию.
– Сможете ли вы найти эту девушку? Мне нужен адрес.
– Слушаюсь, господин Леген, – Маллеолл положил печенье, достал из внутреннего нагрудного кармана блокнот с ручкой, и начал писать.
Фридрих занервничал. Почему её не пришлось искать?
– Откуда вам о ней известно?
– Вивиан Смоуэл является пятым харваду покойного наместника господина Беляевского. Воинство Ориона исполняет контракт на сопровождение харваду господина Беляевского в странах Северной Америки, – чеканил Макс Маллеолл, царапая короткие строчки.
Вивиан! Харваду!
Ей не грозил контракт с Гельмутом!
– Она знает, что может поселиться в Дуате?
– Ей не сообщали, господин Леген, – Макс положил ручку.
Она живёт в США, в Чикаго, штат Иллинойс.
Круги обмена
Декабрь.
Особенный месяц для Пика Сияния.
В первое число декабря наместник Хендрик Мартин Ян Хансен заложил первый камень в северной земле Тамура. Это было в 1634 году. Сын моряка и бывший ученик корабельного мастера захотел поставить маяк в мире без морей, без кораблей – как символ проблеска надежды – на берегу провала, который в Татре был огромным озером, похожим по форме на распластавшуюся птицу. В 1825 году, 2 декабря по григорианскому календарю, Хендрик перестал быть, и последним, что он сказал, было: «Празднуйте». За последующие годы никто не посягнул отменять праздники, введённые Хендриком, и только добавлялись новые. К началу 20 века в Дуате на зимний сезон приходилось девять из десяти всех поводов отдыхать и развлекаться, и к ночи на 1 декабря город распирало от приехавших на каникулы, гостей и дополнительно занятого персонала.
Круговорот начинался с полуночного карнавала на День камня Хендрика, на следующий день продолжался Маскарадом теней в память о наместнике Хансене. Теперь третье декабря из дня передышки превратилось в дату очередного проявления.
Новый праздник.
Здесь, на полуострове Таймыр, в 3 часа и 4 минуты ночи муравейник остановил суету и взревел, очутившись на главном шоу Пика Сияния. Белая лампа на маяке погасла, и вместо неё вспыхнул оптический стержень с выходом точек энергии «Амантару» – яркий бело-синий свет был виден всем; он пробил пепельные бури более, чем за сотню километров вокруг, возвещая о переходе в активный режим вместе с ану Сопдет.
С ним скрыть факт проявления Сопдет было невозможно, и по возвращении Инго сразу вышел в зал для пресс-конференций. Он сделал то заявление, о котором все договорились в Чикаго: господин Эванс не признает проявление Сопдет состоявшимся, пока не выполнят его условия, в числе которых выдача его похищенного приёмного сына. Инго закончил объявлением, что берёт двое суток на работу в специальной комиссии, и назначил награду за живого Джейкоба Эванса.
Так тянуть можно было недели две, а потом – очередь Гельмута Легена с призывом сесть за Стол Четырёх.
Инго всё это очень не нравилось.
Не нравилось давно – начиная с 1895 года. В тот год наместник Беляевский впервые исчез, и его не было 27 дней. Канал связи, обозначающий присутствие Сопдет при его теле, столпом стоял в пепелищах гор Джугджур. Где бы ни был Андрей – он не сказал, где находился – он нашёл, чему посвятить себя. Вернулся с громким решением оставить попытки повлиять на расклад дел Российской Империи и с негласным намерением изменить картину Аменти. Уже под старым славянским именем Инго, которое он получил в ненужной реформе имён, Инпу уговаривал наместника одуматься, пока не раскусил его.
Если бы Инго мог заявить во всеуслышание, что общие знания о проявлениях ану, особенно неполных, не являются исчерпывающими, и что есть основания полагать, что наместник Беляевский действует без протекции госпожи Сопдет, какой бы выбор у него был?
Никакого. Он бы промолчал.
И он молчал, потому что большинству ослабевший, но устойчивый канал связи указывал бы на действующее неполное проявление, а не на особый случай неполадок, вызванный издевательствами Сопдет над своей системой. Отторжение у Андрея стало лишь тому доказательством. Инго молчал, потому что не существовало схемы развенчивания и даже самой идеи – а их существование подорвало бы авторитет власти всех небесных князей. Инго молчал много лет, потому что у наместника Беляевского по-прежнему была мощь «Амантару», а у Инго были тысячи зависящих от него детей и город, потому что в заботе о балансе в Аменти Инго перестал быть стражем. В нежелании подливать масла в огонь и неспособности схватить за руку разжигателя он стал его соучастником.