Виктория Угрюмова – Змеи, драконы и родственники (страница 13)

Тем временем Оттобальт пытался отстоять свое понимание гармоничности и изысканности интерьеров:

— Ну так что — два подвала? Да хоть десять, но это же не повод для беспорядка. Такое впечатление, что на уют, всем, кроме меня, плевать. Ты приглядись получше, как зал выглядит. Послам стыдно в глаза смотреть, живу как людоед на болоте…

Сереион был холоден, тверд и неприступен:

— Вы совершенно правы, ваше великолепие, но из всего, что у нас есть, этот самый благопристойный, так что заменить его будет нечем.

— Ничего, пускай пока так побудет, — безмятежно улыбнулся король. — А потом повоюем с кем-нибудь и выберем что-нибудь привлекательное из новых поступлений. А?

Сереион деликатно, но категорически отрицательно отнесся к этой идее возлюбленного повелителя.

— Вынужден не без прискорбия напомнить вашему величеству, что нынешний год в Вольхолле, согласно моде, объявлен годом симметрии. И нам волей-неволей приходится соблюдать новые правила, что в данном конкретном случае означает — снять с противоположной стороны ваш любимый трофей, череп Зифянтия Третьего Кровавого.

Оттобальт обиженно поглядел на своего полководца:

— Ну что это за жизнь? Даже в собственном замке правит какая-то мода, а не я. Этого нельзя, того нельзя, сего — и думать не моги. А если я сейчас начну всем и все запрещать? Тогда вы хором запоете, что Оттобальт-де и тиран, и деспот, и этот… как его?

— Самодур, — четко выговаривая каждую букву, подсказал гвардеец.

— Вот-вот, — закивал король.

— Моду изобрел не я, — с достоинством напомнил Сереион. — Я всего лишь пекусь о том, чтобы уппертальский двор выглядел жемчужиной среди прочих королевских и княжеских дворов Вольхолла.

Его величество кинул печальный взгляд на любимый череп Зифянтия Кровавого и после непродолжительного любования оным установил, что жизнь без этого трофея будет гораздо менее мила, нежели с ним.

— А нельзя придумать что-нибудь спасительное? — с надеждой зашептал он. — Скажем, попросить мастера чучельных дел Ликасюту, чтобы он приделал Пуримурзилю чьи-нибудь зубы? Чтобы красивенько было, а не как в лавке подержанных черепов для тех, кто не в состоянии сам раздобыть себе достойную вещь.

Сереион оставался несгибаемым:

— Подделка фактов, мой повелитель, нарушит историческую достоверность. Что о вас подумают потомки?

Громкий шепот раздосадованного Оттобальта достигал самых дальних уголков обширного тронного зала:

— Я себя начинаю чувствовать как выпускник на нутичемском вечере. И я подозреваю, что с таким отношением к моей августейшей персоне я не доживу до лицезрения своих потомков. Так что мне вообще наплевать на то, что они обо мне подумают.

Сереион демонстративно уставился в потолок.

Все время, пока Оттобальт яростно спорил с Сереионом, посол Муспапс строил глазки министру Мароне, а Марона строил глазки Муспапсу, отчаянно пытаясь придать неожиданной ситуации вид того официального приема, с которого все и начиналось.

Хитроумный хаббс понял одно: король и Сереион слишком часто и внимательно рассматривали один из черепов, висевших на стене, — и этот череп наверняка был крайне важной вещью. Скорее всего это и были останки злополучного Юркич-хана — неоспоримое свидетельство его гибели, каковое Муспапс решил добыть во что бы то ни стало для демонстрации на родине.

Он пошевелил ушами, оскалился (ох не зря в Вольхолле была популярной поговорка: «Скалится, как хаббский череп») и елейным голосом произнес:

— Моя скромно просить этот голова, — и он указал на беззубый череп, — как факт казнить, а не спасаться. Моя предлагать меняться. Что хотеть великий король?

Едва-едва успокоившийся после спора с Сереионом Оттобальт ошарашенно воззрился на хаббса:

— Марона, он опять чего-то хочет. А ты объясни ему, что я не тот, за кого он меня принимает. То есть я-то тот, но не тот, кто он думать… Вапонтиха ему в глотку! Скоро я окончательно потеряю голову и ее можно будет вывесить здесь на стене напротив Зифянтия. В общем, растолкуй послу, что по ряду уважительных причин мой ответ отрицательный. И вообще, я обедать хочу, а там в приемной еще целая толпа таких же…

Марона с готовностью склонился к королевскому уху и заговорил так, чтобы слышали его только Оттобальт и Сереион:

— У меня, ваше величество, есть идея, которая вам понравится своей незамысловатостью и легкостью исполнения и позволит немедленно приступить к долгожданной трапезе.

Король насторожился. Все незамысловатые идеи первого министра в итоге сводились к ужесточению режима экономии государственных денег, сокращению тяжелой рыцарской конницы, диким спорам по поводу покупки нового оружия и обязательно завершались выпадом против несчастных мульчапликов, которых Марона отчего-то на дух не переносил.

— Ну, выкладывай свою идею.

— А давайте отдадим этому выходцу из орды какой-нибудь череп из тех, что валяются без дела внизу, и скажем, что это и есть голова его Юркич-хана. Да для укрепления дружбы и взаимопонимания между двумя нашими государствами и беззубого Пуримурзиля не жалко, все равно вы, ваше величество, его никогда не любили.

— Не любил, — растерянно подтвердил Оттобальт, окончательно растерявшись.

— И зачем тогда нам сдался этот Пуримурзиль? — настойчиво вопросил Марона.

— Для симметрии, — поведал король глубокомысленно.

Глаза первого министра медленно полезли на лоб. Сереион тоже не остался в стороне от обсуждения:

— Подтасовка фактов нарушит историческую достоверность, — упрямо повторил он. Но тут же вспомнил, что факты говорят не в пользу Упперталя, а потому историческая достоверность ни к чему, и совсем иным голосом добавил: — Впрочем, отчасти это уже не наша история.

Оттобальт понял, что снова пропустил что-то важное и что драгоценные подданные совершенно не собираются посвящать его в детали.

Посол Муспапс тревожно ожидал ответа на свою просьбу.

— Какая еще подтасовка фактов? Почему не наша история? Теперь я ничего не понимаю, — взмолился король.

Марона расцвел самой чарующей из обширного арсенала своих улыбок:

— Ничего особенного вам и не нужно понимать, ваше величество. Просто следует учитывать, что хаббская история основана на вымысле, а наша — на правде. Вот и получается, как вы сами мудро и проницательно заметили, что, с какой стороны ни посмотри, ответ отрицательный. Но череп отдать все-таки стоит, поэтому ответ наш положительный. А что касается симметрии, то неужели не найдется чем заменить какого-то беззубого Пуримурзиля?

Король понял, что если еще немного поглядит на любезно улыбающегося Муспапса и его шевелящиеся уши, то окончательно утратит веру в светлое будущее:

— Так, с меня хватит, — решительно подвел он итог переговоров на высшем уровне. — Дайте этому проходимцу, чего он хочет, всучите, кого хотите, и вытолкните отсюда, потому что втроем вы меня точно доконаете.

Жаркий летний полдень.

Довольно большое лесное озеро, спрятанное в самой чаще леса.

Тишина.

Божья благодать.

Даже теплый ветерок так лениво и неохотно трогает стебельки осоки, что они не шелестят, а лишь едва заметно колышутся.

Выползла на плавающее под самым берегом бревно маленькая лягушка, открыла было рот, чтобы квакнуть, но передумала и плюхнулась обратно, в теплую, как парное молоко, воду. И круги разошлись медленно-медленно и совсем недалеко.

Нечто огромное, похожее на какой-нибудь тысячелетний дуб-рекордсмен с замшелой грубой корой, примостилось в душистых травах, сладко посапывая и негромко беседуя.

Может ли такое быть, спросите вы?

Может, если речь идет о Гельс-Дрих-Энне, трехглавом водяном драконе, страннике, маге и мыслителе, известном на весь Вольхолл. Легенд о нем было сложено великое множество. В частности, утверждали, что он родился неизвестно где и пришел неизвестно откуда.

На самом деле Гельс-Дрих-Энн мог путешествовать по мирам и временам, там завтракал, здесь обедал чем бог пошлет. Несмотря на проявлявшиеся периодически людоедские замашки, был большим гуманистом, и за советом к нему шли отовсюду. Он редко когда отказывал, обычно старался помочь по мере сил. Поэтому помощи и защиты у него просили и жук, и жаба.

Что же до трех голов, то они у дракона были каждая со своим вкусом, наклонностями и характером. Так что самые важные вопросы решались у них тайным голосованием.

Сейчас голова Гельс как раз неспокойно спала, пуская носом струйки дыма и бормоча что-то маловразумительное, а головы Дрих и Энн тихо, чтобы ее не беспокоить, обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Ээ-э, нет, батенька, — незнакомым голосом заявила голова Гельс, — пожаг миговой геволюции так не газдувают, так только одна пгофанация выходит.

Голова Энн печальным шепотом пожаловалась голове Дриху:

— Это с ним уже с прошлой недели продолжается, с тех пор как он сожрал кружок марксистов.

— Подумаешь, марксисты, — недовольно заявил Дрих, — мы вот позавчера хор этих, далеко продвинутых, которые по утрам прыгают, хлопают в ладоши и песни поют…

— Свидетели Конца Света и Братство Желтого Луча, — подсказал Энн.

— Именно-именно, — закивал Дрих. — Тоже на завтрак употребили, и ничего — не поем. — Тут он широко улыбнулся во всю необъятную пасть. — А ты видел, как они построятся на берегу на утренней зорьке и давай часа два горлопанить: «Я теперь не один, я твой сын, ты мой отец, ты со мной на работе, в трамвае, в туалете, буду нести твой свет людям до гробовой доски, аллилуйя, аллилуйя!»