Виктория Угрюмова – Стеклянный ключ (страница 51)
— А сегодня что снилось?
— Опять тот же мостик, только горят фонари и юбку цыганки развевает сильный ветер. Облетает вишневый цвет, будто засыпает нас розовым снегом. И она мне говорит: береги самое ценное. Он еще вернется на беду тем, кого ты любишь.
Признаюсь тебе, что мне стало страшно.
Потому что если и может кто вернуться с того света во имя своей любви или ненависти, так это Влад…
Михаил расстелил постель себе и раскладное кресло гостю. Андрей с кряхтеньем устроился под пушистым серо-голубым пледом и блаженно вытянулся. Мишка обстоятельно накапал себе рюмочку «Бехеровки» для хорошего сна и спокойных нервов и заметил как бы про себя:
— Эх! Вот это если бы меня ждала дома такая девчонка, чего бы я бока пролеживал на чужом неудобном кресле?
— Еще добавь — под однообразное брюзжание старого друга, — буркнул Трояновский из-под пледа. — А это будет похуже квалифицированного комара. Я уже наизусть все выучил; ты не меня воспитывай, а думай давай. Только мне успокоительного накапай.
— Чего думать, — устало молвил полусонный Миха, — тут трясти надо.
— Оригинально.
— Сам сказал — Маришка врет, — насупился Миха. — Вот я и советую, чтобы ты ее расспросил. Только без твоих этих любимых фиглей-миглей про Толстоевского и Пушкинда, когда человеку уже дурно становится, а нормально. Словарный запас в двести простых слов — тоже иногда бывает полезно. Не дави девку своим умищем, и она будет поспокойней. Заговорит по существу.
Андрей не вынес этого поучительного тона, вылез из теплого и уютного гнездышка, которое с таким вкусом только что себе соорудил, уселся, обхватив руками колени.
— Меня интересует, во что она впуталась.
— Может, и ни во что… — сказал Мишка, передавая ему рюмку с божественной жидкостью. — Доказательств нет. А ну действительно взяла фотоаппарат у подружки да пощелкала тебя сгоряча?
— Чем черт не шутит, когда Бог спит. Только слабо мне в это верится. Когда она успела его взять? Мы с тобой ее оставили на Крещатике и часа в два уложились, откуда она вынырнула? Она же мне в «Каффу» позвонила прямо снизу. Нет, не сходится. Ничего не сходится. Ни по времени, ни по логике событий.
— Какая у Маришки может быть логика? — с некоторой уже тревогой спросил бессменный партнер и заместитель. — А? Спи уж, Шерлок Холмс. Ты тоже хорош: нервы девчонке натрепал? Натрепал. Голову потерял? Потерял. И теперь хочешь, чтобы все рядком да ладком. Так не бывает.
— Миха! — завопил Трояновский. — Мы чинно отходим ко сну или снова слушаем лекцию о моем отвратительном поведении?
— С чего это ты вдруг спать захотел? — укорил друга Михаил. — Когда о Маришке говорили, то все было в полном порядке.
Вопреки обыкновению, Трояновский пропустил обидные слова мимо ушей.
— Нет, Миха, что-то тут не так. И дело не в нашей дурочке, и даже не во мне, я только под раздачу попал. На моем месте мог быть кто угодно другой. Дело в ней, в Татьяне.
— Хренанулся ты на своей Татьяне, — сообщил Миха, понимая, что рискует многим. — Ну кому она нужна, кроме тебя? А? Тоже мне, большая цаца, пожилая девочка из коммуналки.
— Не знаю, — внезапно тихо и растерянно ответил его друг. — Но очень скоро узнаю, какое отношение к девочке из коммуналки имеет одна Шемаханская царица.
— А нет! — завопил Касатонов. — Опять ты своими кроссвордами разговариваешь! Какая царица?!
Андрей улегся поудобнее, крепко обнял подушку.
— Забудь, действительно уже спать пора. Завтра вставать ни свет ни заря.
В то время, как пылкий влюбленный вел душеспасительные беседы со своим другом, предмет его чувств, наряженный в теплый и уютный домашний халат и умилительные тапочки в виде крыс, изучал электронную почту.
Открыв один из файлов, Татьяна заметно обрадовалась и крикнула:
— Ба! Тебя можно на минутку?
— Что-то интересное? — спросила Антонина Владимировна, появляясь на пороге с французской книгой в руке.
— Прочитай сама, — торжественно предложила внучка.
— Чужое письмо? — поморщилась Нита. — Моветон[4].
— Письмо на экране — как бы и не письмо, — успокоила ее Тото. — Я же не предлагаю тебе вскрывать конверт.
— Тоже верно, — согласилась дама. — Смотри, как компьютеры облегчают жизнь… — Она похлопала себя по карманам халата. — А где мои очки?
— Как обычно.
— А! — И Нита пощупала лоб. — Точно, как всегда. Забавный шрифт… Оо-оо, манифик, как сказали бы отправители сего послания. Поздравляю, поздравляю. Это успех. — Она наклонилась к внучке, обняла ее и расцеловала. — Персональная выставка в Париже — за такое событие просто необходимо распить бутылочку «Вдовы Клико». Я знала, что ее стоит придержать для особого случая.
— Ты дальше прочитала? — спросила Тото, с готовностью поднимаясь из-за стола. От предложения выпить любимого шампанского она могла отказаться только в том случае, если не расслышала вопроса. — Они пишут, что перевели деньги за проданные картины. Это кстати, а то мои подкожные запасы почти истощились.
— Будешь радовать Сашу? — как бы невзначай поинтересовалась Нита, когда они церемонно сдвинули бокалы.
— Радовать?! — даже испугалась Татьяна. — Ни в коем случае. Ни за какие коврижки. Во всяком случае до выставки. Ты представляешь, что с ним будет? Какой удар по его самолюбию! Он напрягается, чтобы устроить мне выставку в Доме профсоюзов, а тут Париж. Да его кондратий хватит, и мне придется катать его в инвалидной колясочке до скончания века. — Тут она спохватилась. — Нет, его усилия я и правда ценю…
— Но… — проницательно прищурилась бабушка. — Ведь существует какое-то «но».
— Целых два, — пробормотала внучка.
— Ты не упоминала ни о каких «но», — тихо, но настойчиво спросила Антонина Владимировна. — Что у вас там происходит?
Татьяна покрутила бокал, подняла его на свет и с нескрываемым удовольствием стала смотреть, как легко всплывают к поверхности сверкающие золотом пузырьки.
— Сама не понимаю. Только чувствую. Он изменился, не так уж сильно, чтобы уходить от него или поднимать панику, но достаточно для того, чтобы я больше не хотела провести с ним всю оставшуюся жизнь. Такие вещи обычно усугубляются, а не исчезают сами собой.
— Это верное наблюдение. А поговорить с ним ты не пробовала?
— О чем? — пожала плечами Тото. — О том, что в его шутках стали проскальзывать обидные для меня словечки? Так ведь это только для меня: остальным по-прежнему нравится. Что он не держит слова, но так, в мелочах, и объясняет свою необязательность чрезмерной занятостью: ведь он старается для нашего счастливого будущего — и упрекать его может только неблагодарный человек. Что он стремится руководить всем и каждым, а значит и мной в том числе, нимало не считаясь с тем, что я как тот колобок: и от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от кого угодно уйду, если меня начнут ущемлять в моих правах. О достоинстве? Но он его не оскорбляет. Прямо не оскорбляет. И даже извиняется время от времени. Только вот как ему объяснить, что дело не в обиде или капризах, а в невозможности допускать какие-то вещи в свой мир?
— Вот так и скажи.
— Пыталась. Но он утверждает, что я просто живу в искусственном, фантастическом, придуманном мною самой мире, где все обстоит иначе. А у него настоящая жизнь, в ней все люди такие, какие они есть, и это значит, что им нужно спускать многие выходки. Потому что все нормально. — Она вдруг припомнила что-то и легко рассмеялась. — Был у меня один знакомый зооторговец, так он про многих экзотических животных говаривал: красивая тварь, но прих
— Тогда это глухой тупик, — постановила Нита.
— Глухой, — не стала спорить внучка. — А жаль, все могло быть так хорошо. Знаешь, поначалу я винила себя — дескать, затянула с выяснением отношений, утомила бедного мужика, — услышав слово «мужик», бабушка осуждающе покачала головой, но говорить ничего не захотела, — довела до такого состояния. А потом вдруг стало очевидным, что вовсе не в этом дело. Просто он так привык и иначе не хочет. А зачем оно — иначе? Нет там таких уж великих чувств, да и быть не может. Потому что удобство на первом месте, привычка на втором, выгода на третьем. А в паузах — любовь, для вдохновения, чтобы по праву считать себя возвышенной натурой.
— Жестокий приговор. Ну а ты?
— И я ничем не лучше, — охотно признала Татьяна. — Разве что придумала себе более удобный способ существования. Как-то незаметно и постепенно, но он меня изменил. Ощущение, что я превращаюсь в обычную домохозяйку, которая квохчет над своими кастрюлями, клянет эту жизнь, а вырваться никуда не может. Нет, надо с этим что-то делать. — И с тоской произнесла: — Мне до вас с дедом далеко, как до небес.
Антонина Владимировна долго молчала, прежде чем решилась выговорить:
— Может, оно и к лучшему. Потому что меня моя великая любовь сожгла дотла, одни угольки остались.
— Да я ведь даже не великой любви жду, — возразила Татьяна, — не подвигов, не свершений, а обычного уважения — не больше, но и не меньше.
— Ишь чего захотела, — усмехнулась бабушка. — Самое трудное — каждый день…
И тут ее сдержанная обычно, непробиваемая внучка внезапно уронила лицо в ладони и посмотрела на нее сквозь растопыренные пальцы, как из-за тюремной решетки. И столько боли, столько тоски и отчаяния было в этом взгляде, что Ните захотелось немедленно что-нибудь сделать, как-то защитить свою кровинушку, сказать что-нибудь ободряющее, утешительное. Но опыт подсказывал, что ни слов таких нет, ни поступков. С этой болью Тото должна справиться самостоятельно.