Виктория Угрюмова – Стеклянный ключ (страница 48)

Вадим недоуменно пожал плечами. В конце концов ему даже стало немного жалко эту глупышку, которая сделала все, чтобы потерять своего жениха, а теперь так переживает.

— Как же ваша бабушка говорила?

Марина произнесла старушечьим наставительным голосом:

— Не куриет, не пиет, не ругаитси. Деньгу приносит.

Вадим искренне рассмеялся:

— Ох, простите! Так у вас смешно вышло.

— Смешно, — согласилась девушка. — Я сама смеялась, а потом поняла, что бабушка-то по большому счету была права, потому что мужиков таких, чтобы не куриел и не пиел, раз-два — и обчелся. Ой! Простите, что я вам все это говорю. Я сейчас как сумасшедшая — даже фонарному столбу готова жаловаться.

— Ну, я-то получше фонарного столба буду? — хмыкнул мужчина.

— Ой! Извините. Я же говорила, у меня сегодня голова какая-то дурная.

— Ничего-ничего, — успокоил ее Вадим. — Вы рассказывайте, Мариночка, рассказывайте.

— А что говорить? Кое-как вот прожили, не жаловалась. Он меня и обеспечивал, и наряжал, и водил часто по театрам, и вообще отношения были нормальные. И тут вдруг жизнь стала рушиться! Он эту… встретил, и понеслось. И оказалось, что он и смеяться умеет, и глаза у него могут быть такие… Ну почему не я? Почему она? Вы понимаете меня? Вы же тоже мужчина, вы должны знать!

— Наверное, да, — заговорил Вадим, осторожно подбирая слова. — Каждый из нас переживал в жизни нечто подобное. Я старше вас и потому переживал чаще. У вас это первое разочарование такого масштаба?

Марина кивала головой, утирая слезы.

— Я так и думал. Один мой знакомый — не совсем даже знакомый, а так, пятая вода на киселе, — называет это «стеклянный ключ».

— Как? — удивилась девушка. — Какой ключ?

— Стеклянный ключ. Дескать, всю жизнь ты ищешь свои двери с нарисованным на них очагом, сражаешься за ключ от них, а когда наконец добираешься туда и пытаешься открыть замок, чтобы попасть в свою сказку, то выясняется, что ключ был стеклянным. И что он хрустнул в замке и разлетелся на мелкие осколки. А ты стоишь перед закрытой дверью, жизнь прошла, время упущенное не вернуть, и нету сил начинать все заново…

— Именно так, — согласилась Марина, завороженно слушавшая своего старшего друга.

В то время как стажер Артем продвигался в сторону родимой службы, обогащенный новыми знаниями, а Вадим утешал Марину, в кафе продолжалось выездное заседание.

— Тань, — говорила Машка, которую четвертый коктейль окончательно побудил к откровенности, — я за тебя волнуюсь.

— Перестань, — успокаивала ее трезвая до отвращения подруга. — Сто раз переживали и худшие вещи, просто все мы немного побаиваемся мистики и все немного суеверны в душе. Если бы тебе кондукторша в троллейбусе неприятности напророчила, то ты бы в долгу не осталась. А вот с цыганами как-то не ладится. Нет?

— Фу-ты ну-ты, — надулась Машка, — какие мы проницательные, аж оторопь берет. Ну а чего они на тебя слетаются как мухи на мед, цыгане эти, еноты и енотоведы?

— Планида у меня такая, — глубоким контральто поведала Тото и уже нормальным голосом, весело спросила: — Слушай, тебя сводки с фронтов интересуют или как?

Машка тут же оживилась, порозовела и даже протрезвела окончательно и бесповоротно.

— Да, да, рассказывай скорее, что там?

— А то, что я получила официальное приглашение на маленькую скромную вечеринку. Причем пригласили меня тыкобы…

— Это еще что за зверь?

— Если есть я-блоко, — профессорским тоном пояснила Тото, — то должно быть ты-блоко, если есть я-кобы, то должно быть…

— Я с тобой однажды трёхнусь, — призналась Мария.

— Такой уж у тебя крест. Ты дальше слушай. Пригласили меня вроде бы и с кавалером, но робко так намекнули, что будут все свои и что чужие там ни к чему.

— Во подлец! — завопила Машка.

— Кто?

— Кто? Кто? Красавец мой, Сереженька, то есть твой уже, — вот кто. Мне он вечеринок не устраивал, экономил. На железки свои копил, Гарпагон проклятый.

Татьяна не удержалась и прыснула со смеху.

— Ничего смешного не вижу в этой более чем трагической истории, — обиженно заметила подруга.

— Словом, — сказала Татьяна, — расчет таков: прихожу я, правильно воспринявшая намек, одна-одинешенька. А наша милая девочка на глазах у своего любезного сводит с ума всех кавалеров, потому что выглядеть будет, естественно, лучше всех. Уже сегодня в парикмахерскую поскакала. Мне-то, наивной, сказано, что никаких особых политесов разводить не надо, в чем живу, в том могу и приходить. А если я все-таки явлюсь с кавалером, то тем самым автоматически толкну Сергея в ее объятия: какому мужчине понравится соперник? Ну-ну. Посмотрим. Кстати, о «посмотрим». Приходили меня сегодня оценивать.

— Что еще за история, почему не знаю?

И Машка тоскливо поискала взглядом на столе какой-нибудь напиток, который помог бы ей достойно перенести последние известия из стана противника. На столе было девственно пусто — все уже убрали, и она замахала рукой, призывая хоть кого-нибудь исправить сложившееся положение.

— Так вот я и докладываю! — говорила между тем Тото. — У нашей Жанночки есть такой же агент для особых поручений, как я у тебя. Такая себе наперсница разврата. Забавная особа. Сперва несколько раз с абсолютно независимым видом гуляла мимо меня, потом вообще засунулась ко мне в кабинет под предлогом того, что ищет Жанночку. А потом они долго и упоенно перемывали мне косточки за неплотно прикрытой дверью.

— А ты?! — в полном восторге спросила Машка.

— Подслушивала — само собой разумеется.

— А этика? А нормы морали?

— Ты еще вспомни про права человека и запрет на использование химического оружия. Я шпион или где? Я в стане противника или кто?

— Уникально…

— А теперь, — сказала Татьяна, — мы этим коварным кисам покажем, кто кому Иван Васильевич Грозный. Они нас с тобой, панимашь, собрались давить молодостью и нездешней красотой.

— Хреново, — поскучнела Марья.

— Напротив, Ватсон! Противника надо бить там, где он сильнее всего. Тогда его разгром будет полным и окончательным.

— И что ты придумала?

— Да вот, — сказала Тото, — есть у меня один незатейливый костюмчик. Специально для скромных домашних праздников в кругу самых близких людей.

Глава 9

Одноглазый протянул руку и потрепал собаку между ушами. Бульдог по имени Уинстон повернул морду к хозяину с выражением: «Что? Одиноко? Хочешь поговорить?» Влад усмехнулся, но с Уинстоном разговаривать не стал, ему было с кем побеседовать.

В спальне, на прикроватном столике у изголовья, стояла фотография молодой женщины, одетой по моде тридцатых годов. Ветер развевал подол легкого элегантного платья, маленькая шляпка кокетливо сдвинута на бровь; изящные кисти обтянутыми кружевными перчатками; на ногах — туфельки на изящных каблучках-контессах. Фотография, восстановленная цифровым способом из старой, потрепанной и пожелтевшей от времени, не давала возможности узнать цвета. Но одноглазому это не требовалось. Он и так знал, что глаза у женщины синие, как море, и такие же изменчивые. Шляпка и платье — под цвет глаз, он сам привез их из парижской поездки; а туфли шил сапожник, чья будочка стояла на углу Музейного переулка и Александровского спуска, тогдашней — Кирова. Сапожника все звали не по имени и отчеству, которых никто не помнил, а по прозвищу Чистим-блистим. Туфли Чистим-блистим сработал на славу, из редкой обезьяньей кожи, и женщина выглядела в этом наряде настоящей королевой.

Все это случилось так давно, что Владу иногда казалось, что он просто вспоминает давний, прекрасный сон. И что жизнь свою строит в угоду не реальности, а выдумке — нет на свете этой женщины, и быть не могло. А потом он вспоминал, что ее действительно больше нет, и острая боль пронзала его сердце. Он-то, наивный, думал, оно давно очерствело, но оказалось не так. Оказалось, что сердце тосковало и мучилось без нее, и за это одноглазый ненавидел ее еще сильнее.

— Завтра я приеду к тебе, — сказал он негромко, обращаясь к фотографии. — Привезу тебе цветов, посижу немного и отправлюсь по делам. Я хочу, чтобы ты уяснила себе раз и навсегда: твоя смерть ничего не меняет, хоть и не верю я в то, что ты умерла, не могу поверить, сколько ни думаю об этом. Но если ты там, на небесах, то пусть душа твоя не знает покоя; а если ты умудрилась обмануть меня и все еще здесь — что ж, тогда ты испытаешь настоящую боль, такую же, какую когда-то причинила мне. У тебя восхитительная внучка — она умна и хороша. Видит Бог, я бы и сам влюбился в нее, когда был молод и еще умел любить. Она заслуживает уважения и поклонения. И потому я уверен, что ты не сможешь равнодушно относиться к несчастьям, которые вскоре свалятся на нее. Я отомщу тебе, любимая, я отомщу. Я не смогу умереть спокойно, пока не воздам тебе и всем потомкам твоим. Ну, спи, спи.

Темнело, зажигались фонари, веселые компании рассаживались на лавочках, а в домах, за занавесками, как в желтых и голубых аквариумах, сновали рыбки-хозяйки, готовясь встречать мужей с работы. Марина и Вадим по-прежнему сидели в машине. Он предлагал заехать в какое-нибудь кафе, перекусить, выпить по чашечке кофе, но девушка не хотела двигаться с места. Ее мысли крутились вокруг случившегося вчера, и больше ни о чем ни думать, ни говорить она не могла.

— Я так испугалась! Так испугалась!

— Наверное, было от чего, — посочувствовал Вадим. Ему становилось все скучнее, но он отважно играл свою роль.