Виктория Шваб – Тени сгущаются (страница 32)
– До сих пор?
Она пожала плечами и повернулась спиной к воде.
– Со мной обращаются…
– Я же отдал четкий приказ! – рассердился он, решив, что с ней дурно обошлись. Но дело было не в этом.
– …как будто я своя в доску, – закончила она.
Алукард смутился.
– А почему бы и нет? Ты же одна из команды.
Лайла поморщилась. Команда. Само это слово говорило: она не одна. Но быть вместе – значит привязаться, а привязанность – штука опасная. В лучшем случае она все усложняет. В худшем – люди гибнут. Как, например, Бэррон.
– А ты бы предпочла, чтобы тебя в темноте проткнули ножом? – спросил капитан. – Вышвырнули за борт и сказали, что это был несчастный случай?
– Нет, конечно, – ответила она. В этом случае она бы знала, что делать. Драки – дело знакомое. А дружба? Как с ней быть? Она не знала. – Они, наверное, меня боятся, потому и не трогают.
– Одни, может, и боятся. А остальные уважают. И знаешь, – он шутливо ткнул ее в плечо, – кое-кому ты, может, даже нравишься.
Лайла застонала, Алукард усмехнулся.
– Кто ты такая? – спросил он.
– Я Дилайла Бард, – ответила она. – Лучшая воровка на «Ночном шпиле».
Обычно Алукард на этом и останавливался, но не сегодня.
– А кем была Дилайла Бард, пока не поднялась на борт моего корабля?
Лайла не сводила глаз с воды.
– Другим человеком, – ответила она. – И когда уйду, опять стану другой.
Алукард вздохнул, и они долго стояли рядом, глядя в туман. Он лежал над водой, размывая границу между морем и небом, но неподвижным не был. Он трепетал и клубился, перетекал и шевелился в такт движению волн.
Моряки называют такой туман пророческим – если долго смотреть в него, что-нибудь да увидишь. Или и вправду видения о будущем, или просто что-то примерещится – все зависит от того, что ты сам об этом думаешь.
Лайла, прищурившись, смотрела в туман и ничего не ждала – она никогда не отличалась ярким воображением. Но вдруг ей показалось, что в мутной пелене что-то мелькнуло. Зрелище завораживало, Лайла не могла отвести глаз. Тонкие пряди белой дымки превратились в пальцы, и вот уже из темноты к ней протянулась огромная рука.
– Значит, в Лондон. – Голос Алукарда, будто брошенный камень, разрушил видение.
Она вздохнула, и белое облачко дыхания поглотило остатки видения.
– Ну и что тут такого?
– Я думал, ты обрадуешься. Или огорчишься. Или рассердишься. Ну хоть как-то отреагируешь.
– С чего ты взял? – вскинула голову Лайла.
– Прошло четыре месяца. Мне казалось, у тебя есть веская причина убраться из города.
Она пристально посмотрела на него.
– А ты почему ушел?
Немного помолчав, он пожал плечами:
– Мир посмотреть.
– Я тоже.
Оба лгали или в лучшем случае говорили полуправду, но впервые ни один из них не стал допытываться. Оба повернулись спиной к воде и молча прошли через палубу, стараясь сберечь свои тайны от холодного ветра.
Даже звезды обрели цвет.
То, что он всегда считал белым, стало льдисто-голубым, а когда-то черное ночное небо заиграло бархатисто-лиловым – цветом самого темного синяка.
Холланд восседал на троне, глядя в небесную ширь, раскинувшуюся над сводами стен, и выискивал краски этого мира. Они появились недавно или всегда были здесь, припорошенные пеплом угасающей магии? По каменным колоннам, обрамлявшим тронный зал, карабкались зеленые пряди плюща, яркие и сочные, изумрудные листья возносились к серебристому лунному свету, а корни тянулись по полу и исчезали в спокойной черной глади провидческого бассейна.
Сколько раз Холланд мечтал об этом троне! Мечтал, как перережет горло Атоса, пронзит мечом сердце Астрид, вернет себе жизнь. Столько мечтал об этом… и в конце концов с врагами расправилась чужая рука.
Рука Келла.
Та же самая рука, которая пронзила железным прутом сердце самого Холланда и столкнула умирающее тело в пропасть.
Холланд встал на ноги, расправил тяжелые складки плаща, спустился с возвышения к зеркальной черной глади бассейна. Тронный зал был пуст. Он отпустил всех, и слуг, и стражу. Душа жаждала одиночества. Но теперь оно было недостижимо. Из воды, будто из окна, на него глядело отражение: зеленый глаз, казалось, плавал на поверхности, сверкая, как изумруд, а черный тонул в глубинах. Холланд словно стал моложе, но даже в молодости он не выглядел так, как сейчас. Цветущий и здоровый, ни намека на боль или смерть.
Холланд стоял неподвижно, но отражение шевельнулось.
Наклон головы, тень улыбки, зеленый глаз нырнул в черноту.
«Из нас получился хороший король», – прозвучали в голове слова.
– Да, – ровным голосом согласился Холланд.
Темнота.
Повсюду.
Длится…
…секунды, часы, дни.
И потом…
медленно…
рассеивается.
Наступают сумерки.
Ничто сменяется чем-то, сгущается, и вот уже появилась земля, и воздух, и мир между ними.
Мир, полный небывалой, невероятной тишины.
Холланд лежал на холодной земле. На груди и на спине, там, где его тело пронзил железный штырь, запеклась кровь. Сумерки вокруг странно затянулись – не пробивался дневной свет, не надвигалась ночная тьма. И давила тишина, тяжелая, будто полки, с которых много лет не вытирали пыль. Заброшенный дом. Тело без дыхания.
И вдруг Холланд вздохнул.
Пыльный мир содрогнулся в ответ, словно он вдохнул в него жизнь, легким толчком запустил ход времени. Хлопья сажи, или пепла, или чего-то еще, висевшие в воздухе, как пылинки в солнечном луче, заструились вниз, припорошили, будто снегом, его волосы, щеки, одежду.
Боль. Боль повсюду.
Но он жив.
Это невероятно, но он жив.
Болит все тело. Не только рана в груди, но и мускулы, и кости, словно он пролежал тут много дней и недель. С каждым вдохом в легкие впиваются мириады острых шипов. Он должен лежать замертво. А вместо этого он собрался с силами и сел.
На миг перед глазами все поплыло, но, к счастью, боль в груди не усилилась. Она тяжело давила, пульсировала в такт сердцу. Он огляделся и увидел, что сидит в саду, обнесенном стеной. Во всяком случае, когда-то это был сад: растения давно увяли, казалось, что сухие стебли и лозы от малейшего прикосновения рассыплются в прах.
Где же он?