Виктория Шваб – Сотворение света (страница 98)

– Во мне тоже почти нет магии, – продолжала девушка. – Но мы оба знаем, что есть и другие виды силы, другие орудия. – Рай чуть замедлил шаг. – Например, соблазнение, хитрость, совращение, хитрое планирование.

– И убийство? – он резко повернулся.

– Приходится пользоваться тем оружием, которое нам доступно. А если что-то недоступно, добиваться его. Мы действительно очень похожи с тобой, – настаивала Кора, сжимая руками решетки. – Мы хотим одного и того же – казаться сильными. Единственная разница между нами – это количество родственников на наших путях к трону.

– Это не единственная разница, Кора.

– Скажи, тебя не сводит с ума осознание, что ты всегда будешь слабейшим?

Рай подошел к камере, накрыл ладони девушки своими, пригвоздив их к железным прутьям.

– Я жив, потому что мой брат силен, – холодно сказал он. – А ты жива только потому, что твой брат мертв.

Осарон сидел на троне и ждал.

Ждал, когда падет дворец соперника.

Ждал, когда вернутся его подданные.

Ждал вести о победе.

Да хоть какой-нибудь вести, в конце концов.

Тысячи голосов шептали у него в голове – убежденных, умоляющих, плачущих, раболепствующих, торжествующих – и вдруг за единый миг все они разом умолкли.

Он напрягся и потянул разом за все связующие нити, но ни одна не отозвалась.

Никто не пришел.

Не могли же они все одновременно погибнуть, колотясь о стены дворца! Или одновременно ускользнуть из-под его власти, из его воли.

Он ждал, спрашивая себя, не является ли это молчание какой-то хитростью, уловкой, но наконец оно так затянулось, что Осарон встал. Собственные мысли казались ему нестерпимо громкими, рождали эхо.

Король теней подошел к дверям своего дворца, и темное дерево полов рассеивалось перед ним, как дым, а потом снова собиралось и обретало форму за его спиной. Мир расступался перед ним, как и положено перед богом.

На фоне неба возвышался дворец его соперника – всё такой же плотный, его защита была потрепана штурмом, но не разрушена.

Вокруг дворца – на ступенях, возле стен, на берегах – Осарон увидел тела своих марионеток, сорвавшихся с нитей.

Они лежали повсюду, сотни, тысячи… И все были мертвы.

Нет, не мертвы… Но и не полностью живы.

Несмотря на холод, каждое тело было окружено облачком тусклого света. Осарон видел их жизненную энергию, слышал стук сердец – такой тихий, что он почти не нарушал тишину.

Эта тишина, оглушительное ужасное безмолвие, так напоминала Осарону его собственный мир, где угасла последняя жизнь, а все, что осталось – это обрывки силы, потускневшее серебро магии, которая некогда принадлежала ему. Он, помнится, много дней ходил по руинам своего мира и смотрел, как у него на глазах остатки энергии темнеют, и наконец он ослаб, потерял способность двигаться, делать хоть что-либо, кроме как продолжать свое бессмертное существование, тихо и упрямо биться, как сердца в этих спящих телах.

«Просыпайтесь», приказал он своим подданным.

Ни один не шевельнулся.

«Вставайте!» – яростно крикнул, обращаясь к их разуму, к самой сердцевине их существа, натягивая все до единой нити, дотянувшись до отдаленных уголков их памяти, снов, проникая в кости.

И все же никто не шелохнулся.

Один из его слуг лежал, свернувшись, у самых ног своего бога, и Осарон наклонился, коснулся его груди, проник пальцами в плоть и сомкнул пальцы вокруг сердца.

«Вставай», приказал он. Спящий не двинулся. Осарон сжал руку в кулак, все больше и больше себя переливая в эту оболочку, пока она попросту не распалась под его напором. Бесполезная тварь. Бесполезная. Как и все они.

Король теней выпрямился, и порыв ветра унес пепел сожженного тела, когда он повернулся к дворцу соперника. К жилищу этого лишнего короля. Нити магии тянулись от башен и шпилей. Значит, это их работа – они украли у него слуг, заставили замолчать его голос.

Впрочем, это не имеет значения.

Им его не остановить.

Осарон вернет себе этот город. И весь этот мир.

И для начала своими руками сравняет с землей этот дворец.

Люди сравнивают любовь с летящей стрелой. Ее полет стремителен и всегда находит цель. Любовь при этом считается чем-то приятным, но Максим однажды был ранен стрелой – и отлично знал, что это такое: ужасная боль.

Он никогда не хотел влюбляться, не хотел знать этой боли, прекрасно обошелся бы без новой стрелы в своей плоти.

А потом он встретил Эмиру.

Долгое время он думал, что стрела сыграла с ним злейшую из шуток: ранила его, а в нее не попала. Она увернулась от выстрела, избежала этой боли, как избегала всего, что ей не нравилось.

Он провел около года в попытках вырезать из сердца шипастый наконечник, пока не осознал, что не хочет этого. Или просто не может. И так провел еще один год – до того, как узнал, что и она тоже ранена.

Это было медленное ухаживание, похожее на растапливание льда голыми руками. Их союз стал союзом жара и холода, равных, но совершенно противоположных друг друг сил, не умевших смягчить самих себя и нашедших ответ друг в друге.

Рана от той стрелы так давно исцелилась, что Максим почти забыл эту ужасную боль…

Но теперь она вернулась во всей полноте.

Он чувствовал эту рану, древко, прошедшее между ребер. Проскрежетавшее по кости, задевшее легкое, так что каждый вздох давался с трудом. Если бы можно было просто вырвать стрелу из тела, положив конец мучениям, пока боль не убила его!

Максим хотел быть со своей женой. Не с ее телом, которое положили в Розовом зале, а с женщиной, которую он любил. Он хотел к Эмире – а вместо этого стоял в зале карты рядом с Сол-ин-Аром, вынужденный зажимать рукой кровоточащую рану, сражаться, несмотря на боль, потому что битва еще не была закончена.

Чары, над которыми он так долго работал, бились в его голове, и во рту короля стоял запах крови. Он поднял хрустальный бокал, и руки его сильно дрожали.

Сол-ин-Ар стоял напротив него над картой, двоих лордов разделяли просторы арнезийской империи, распростертые на невысоком столе – с башнями Лондона, вздымавшимися посредине. У дверей, опустив лицо, ждала Айзра.

– Я соболезную вашей утрате, – произнес фароанский военачальник, потому что именно этих слов требовала от него учтивость. Оба мужчины понимали, что слова мало что значат… всегда мало что значили.

Тот Максим, что был только королем, понимал, что не должно скорбеть об одной утраченной жизни больше, чем о целом городе. Но тот Максим, что недавно возложил розу на грудь своей убитой жены, разрывался от горя.

Когда он последний раз ее видел? Каковы были их последние слова друг другу? Он не знал, не мог вспомнить. Стрела шевелилась в ране, вызывая ужасную боль. Он напрягал все силы, чтобы вспомнить, удержать, сохранить.

Эмира, ее темные глаза, которые видели столь много, ее губы, хранившие улыбки, как тайны… Ее красота, ее сила, крепкая броня вокруг ее нежного и хрупкого сердца.

Эмира, которая растворила перед ним ворота своего тайного замка, допустила к себе… Эмира, которая отстроила стены своей крепости заново после рождения Рая и сделала их еще выше и крепче, чтобы ничто не могло проникнуть снаружи. Как он боролся за то, чтобы заслужить ее доверие! И как обманул это доверие, нарушил свои бесконечные обеты защищать ее, охранять, не допустить никакого зла.

Эмира теперь мертва.

Те, кто думает, что смерть похожа на сон, никогда не видели смерти.

Когда Эмира спала, ее ресницы трепетали, губы чуть шевелились, пальцы двигались – она жила в своих снах. Тело, лежавшее теперь в Розовом зале, не принадлежало больше его жене, матери его наследника, вообще не принадлежало никому. Это была пустая оболочка, неосязаемое присутствие жизни, магии, личности угасло, как огонь свечи, и остался лишь холодный воск.

– Вы знали, что это были вескийцы, – сказал Максим, усилием воли возвращаясь в зал карты.

Сол-ин-Ар, мрачный и напряженный, кивнул. Золотые бусины на его лице казались странно тяжелыми и чуждыми.

– Я подозревал.

– Что вам на это указало?

– Я не владею магией, Ваше величество, – медленно, но чисто ответил тот по-арнезийски, хотя и не скрывая акцента. – Но у меня неплохая интуиция. За последние несколько месяцев напряжение между Фаро и Веском выросло, – он указал на карту. – Арнс расположен между нашими империями. Это препятствие. Естественная преграда. Я наблюдал за принцем и принцессой с момента прибытия, и когда Коль ответил вам, что не отправлял гонцов в Веск, я знал, что он лжет. Знал потому, что вы разместили их дар в покоях этажом ниже моих.

– Сокол, – кивнул Максим, вспомнив о даре вескийцев на Эссен Таш – огромной хищной птице.

– Да. Я сразу почувствовал неладное в их выборе подарка. Подобных птиц не держат в клетках, они любят свободу. Вескийцы используют их для пересылки почты по своим огромным и малонаселенным территориям. Когда такую птицу держат взаперти, она выражает недовольство низкими гортанными криками, почти не замолкая. При этом уже двое суток из комнаты подо мной не доносилось птичьих криков.

– Санкт! – пробормотал Максим. – Вы должны были сказать мне об этом.

Сол-ин-Ар поднял черную бровь.

– И вы бы стали меня слушать, Ваше величество?