Виктория Шваб – Сотворение света (страница 118)
Тот поднялся на ноги и улыбнулся ему. Он хотел было заговорить, но внезапный порыв ветра унес его слова.
Ветер гнул ветви деревьев, срывал с них листву. Листья начали опадать, как капли дождя, покрывая землю зеленым ковром. Сквозь густой листопад Холланд видел Алокса, стиснувшего кулаки, Талью, приоткрывшую рот, беспокойно озиравшегося Ворталиса. Там и тут листопад заслонял их, поглощал их, и стоило сделать шаг – они растворялись в водовороте листвы, и только их голоса отзывались эхом в сумраке листвы:
– Король грядет, – предупреждал его брат.
– Король грядет, – пела любимая.
– Король грядет, – возвещал друг.
Ворталис появился еще раз – он шагал Холланду навстречу, раздвигая завесу падающей листвы. Он протянул ему руку ладонью вперед.
Когда Холланд проснулся, он все еще тянулся, чтобы ответить на рукопожатие.
Холланд сразу понял, где он – по бархатной красно-золотой обивке стен.
Дворец семьи Мареш, конечно же.
Не его мир, соседний.
Был поздний вечер, занавеси опущены, на столике у кровати – потушенная лампа.
Холланд бессознательно потянулся к своей магии – и тут вспомнил, что ее больше нет. Осознание больно ударило его, словно чувство утраты. На краткий миг он задохнулся, глядя на свои руки, которые всегда были главным его орудием, в руках жила его сила, там ей всегда было самое место – а теперь он ощущал только пустоту. Никакого знакомого гула. Никакого жара.
Он рвано выдохнул – это было единственное внешнее проявление его скорби.
Да, он чувствовал внутри пустоту. Был теперь пустым.
За дверьми кто-то ходил, он слышал шаги людей, их приглушенные голоса.
Тихий лязг доспехов – явно кто-то разоружался, снимал с себя латы.
Холланд с трудом встал с постели, выбравшись из-под толстого тяжелого одеяла, поднялся с груды подушек. На миг его охватило раздражение – как вообще можно спать в такой груде тряпья и перин?
Конечно, это лучше, чем спать в тюремной камере…
Но явно хуже, чем быстрая смерть.
Чтобы просто подняться с кровати, ему потребовалось столько сил – или попросту сил оставалось так мало… Холланд совершенно выдохся уже к тому моменту, как его ноги коснулись пола.
Он снова откинулся на постель, присел. Взгляд рассеянно скользил по комнате, погруженной в полумрак. Стол, диван, зеркало… в зеркале он увидел свое отражение и замер.
Его волосы, прежде угольно-черные – а потом слегка подернутые сединой, но все же черные – стали теперь белыми, как снег. Морозный покров, внезапный, как весенний снегопад. В сочетании с его бледной кожей это делало Холланда почти бесцветным.
Конечно, без учета его глаз.
Глаза его, так долго носившие метку силы, определяли всю его жизнь. Глаза, сделавшие его мишенью, ходячим вызовом… а потом королем.
Теперь его глаза – оба глаза – были зелеными, почти как молодая листва.
– Ты уверен? – спросил Келл, глядя с высоты на свой город.
Он сам считал – нет, он знал! – что это скверная идея. Но выбор принадлежал не ему.
Между бровями Холланда появилась единственная морщинка.
– Хватит спрашивать.
Они стояли рядом на возвышенности над городом. Вернее, Келл стоял, а Холланд сидел на каменной скамье, пытаясь отдышаться. Чтобы взобраться сюда, он потратил все силы, но настоял, что сделает это самостоятельно, и вот теперь, когда они уже был наверху, он продолжал упираться.
– Ты мог бы остаться тут, – предложил Келл.
– Не хочу, – решительно ответил Холланд. – Хочу вернуться домой.
Келл помолчал.
– Твой родной мир не слишком милостив к тем, кто лишен силы.
Холланд посмотрел ему в глаза. На бледном лице, окруженном теперь белоснежными волосами, глаза выглядели невероятно яркими. А самое удивительное, что теперь оба глаза были зелеными. И всё же Келла не отпускало ощущение, что перед ним не лицо Холланда, а маска. Гладкая кожа, за которой прячется Холланд… настоящий Холланд. Прячется даже сейчас. И всегда будет прятаться.
– И все же это мой дом, – сказал он. – Я там родился…
Он не закончил фразу, но Келл и так понял, что он имел в виду.
«Там я и умру».
Очнувшись после своей великой жертвы, Холланд не выглядел постаревшим – только очень усталым. Но это была глубинная усталость, словно место, некогда заполненное магией, теперь осталось пустым. Магия и жизнь сплетены в любом живом существе, но сильнее всего – в антари. Без нее Холланд никогда не будет целостным.
– Не уверен, что получится, – сказал Келл, – теперь, когда ты…
– Но ты-то ничего не потеряешь, если попробуешь, – оборвал его Холланд.
Это была не совсем правда.
Келл не сказал Холланду… Никому не сказал, кроме Рая, и то, потому что был вынужден, насколько велик был причиненный ему ущерб. Когда Холланд отдал свою магию (а и вместе с ней и Осарона) передатчику, связующее кольцо все еще было на пальце Келла, и часть его магии утекла. Он утратил нечто жизненно важное. И теперь при любом действии – вызывая огонь, повелевая водой или работая с кровью – Келл испытывал боль.
Каждый раз ему было больно – саднила рана в самом сердце его существа.
И, в отличие от раны, нанесенной телу, эта отказывалась заживать.
Магия всегда была частью Келла, такой же естественной, как дыхание. А теперь он никак не мог это дыхание толком перевести. Простейшие действия требовали от него не только напряжения силы, но и волевого акта. Усилия воли, чтобы испытать боль. Чтобы страдать.
«Боль – это напоминание, что мы живы».
Так сказал ему Рай, очнувшись, чтобы обнаружить, что их жизни отныне связаны. Когда Келл застал его держащим руку над огнем свечи. Когда узнал о связующих кольцах, о цене своей магии.
«Боль – это напоминание…»
Келл боялся боли, которая с каждым разом казалась все сильнее. Его мутило при одной мысли о ней. Но он не мог не уважить последнюю просьбу Холланда. Келл и так был должен ему неизмеримо много, поэтому ничего не сказал.
Он посмотрел вниз, на расстилавшийся под ними город.
– Где мы сейчас – относительно твоего мира? Где мы окажемся, когда перейдем?
По лицу Холланда разлилось облегчение, быстрое, как всполох света на воде.
– В Серебряном лесу, – ответил он. – О нем говорят, что это место смерти магии. – Он помолчал мгновение – и добавил: – А другие говорят, что это все ерунда, и Серебряный лес – просто красивая старая роща.
Келл ждал, что он еще что-нибудь скажет, но Холланд просто медленно поднялся, опираясь на трость, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали, насколько ему трудно стоять.
Другой рукой Холланд схватился за локоть Келла и кивнул в знак готовности. Тогда Келл вытащил нож и порезал свободную руку. Боль от пореза казалась такой пустяшной в сравнении с болью, которой он ждал. Потом антари вытащил из-за ворота шнурок с талисманом Белого Лондона, пятная шнурок кровью, и положил ладонь на каменную скамью.
–
«Боль – это напоминание…»
Келл стиснул зубы от боли и, чтобы не упасть, схватился за первое, что попалось ему под руку. Это оказалась не скамья и не стена, а ствол дерева. Кора его казалась гладкой, как металл. Он привалился к прохладной поверхности, ожидая, когда боль отхлынет, и постепенно ему полегчало. Он оглянулся и увидел небольшую рощу вокруг, и Холланда в нескольких шагах от себя, живого и невредимого. Неподалеку между деревьями бежал ручей – узкая лента воды, а за ручьем поднимались каменные шпили Белого Лондона.
В отсутствие Холланда – и Осарона – краски его мира снова поблекли. Небо и река снова стали серыми, земля – нагой. Келл привык именно к такому Белому Лондону. Другую его версию он увидел лишь мельком – из двора замка, за миг до того, как Ожка надела ему на шею зачарованный ошейник. И теперь тот другой Белый Лондон казался далеким, как сон. И все же сердце Келла заныло, сожалея об утраченном богатстве красок – и о том, каким скорбным стало лицо Холланда. Маска невозмутимости упала с него, обнажая боль.
– Спасибо, Келл, – сказал он, и антари понял истинное значение этих слов: Холланд отпускает его. Разрешает уйти.
Однако он не двинулся с места.
Магия приучала к постоянным изменениям мира, и так просто было забыть, что некоторые изменения отменить нельзя. Что не все на свете бесконечно меняется. Одни дороги продолжаются, а другие подходят к концу.
Они долго стояли в молчании. Холланд не мог собраться с силами, чтобы пойти вперед, Келл – чтобы отступить назад.
Наконец земля перестала держать их на месте.