Виктория Шарус – Рябиновый свет в сумерках Севера (страница 2)

Он слабел буквально на глазах. То ли бесконечная дорога выпила из него жизнь, то ли столкновение с исполинским корнем обошлось слишком дорого, но силы уходили. И в этот момент, под безжалостными, раскалёнными лучами солнца, Ингвар начал покрываться хрупкой, сизо-белой коркой инея, который с тихим, колючим звоном расползался по металлу. Из-под капюшона вырвалось облако густого морозного пара, словно мощный воин превращался в глыбу мёртвого льда в самый разгар жаркого дня.

Марийка замерла, боясь даже вздохнуть. Суеверный ужас в её душе внезапно столкнулся с простой, земной жалостью, которой её учила мать.

– Ты… ты же совсем застыл, – прошептала она, делая осторожный шаг к вороному коню. – Иди за мной. В деревне есть знахарка… бабка Степанида. Она любые хвори заговаривает, даже те, что не от людей пришли.

Девушка не стала ждать ответа. Развернувшись, она побрела по пыльной дороге в сторону деревни, стараясь не оборачиваться. За спиной почти сразу раздался тяжелый, размеренный стук копыт. Каждый шаг к родным плетням отзывался в её сердце глухим набатом. Марийка чувствовала себя предательницей, ведущей волка в овчарню.

Пыль под её босыми ногами всё еще была по-полуденному горячей, но по спине безостановочно скользил ледяной сквозняк.

Вскоре море золотой пшеницы закончилось, и показалась деревня. Дом знахарки был ближе к лесу, но нужно было пройти почти через всё село. Марийка с детства жила здесь и знала каждого жителя. Многие боялись неизведанного, поэтому, когда они появились на улице, большинство попряталось в домах. Девушка кожей чувствовала на себе взгляды: колючие, тяжёлые, они следили за ней из-за каждой занавески. Деревня, которая ещё утром была её единственным домом, внезапно ощетинилась невидимыми иглами. Даже сторожевые собаки замолкли, а коты провожали чужака немигающими, настороженными глазами, в которых отражался синий блеск лошадиной шкуры.

– Марийка! – голос старосты Панкрата разрезал тишину.

Он вышел на середину улицы, тяжело опираясь на свой дубовый посох. За его спиной, в тени изб, уже теснились мужики – напуганные, сжимающие в руках кто вилы, кто топоры. В их глазах читался тот самый суеверный страх, который сейчас выжигал и саму Марийку изнутри.

– Кого ты притащила в нашу деревню? Глянь на него – за ним же смерть идет!

Ингвар не шелохнулся. Он сидел в седле прямо, как изваяние, но Марийка своими глазами видела, насколько он напряжен. Даже сквозь ледяное оцепенение его мощное, плотное телосложение воина внушало трепет. Он медленно повернул голову к Панкрату, и в его глазах, похожих на застывшую реку, мелькнула такая холодная мощь, что староста невольно отступил, сильнее сжав свой посох.

– Дядька Панкрат, ему нужно к Степаниде! – громко ответила Марийка, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Имя знахарки подействовало как заклинание. Степаниду в деревне не просто уважали – её побаивались. Мужики не были злыми людьми, просто первобытный ужас перед неведомым застилал им разум. Почуяв имя ведуньи, они нехотя расступились, пропуская всадника, но провожали его тяжёлыми, настороженными взглядами.

– Почему ты их пропускаешь, Панкрат?! – возмущенно рявкнул кузнец, выступая вперед. Тяжелый топор в его руке дрожал. – Пусть убирается прочь и Марийку оставит в покое! Не ровен час, навлечет беду!

Староста прищурился, переводя взгляд с ледяного чужака на бледную девушку. Солнце уже миновало зенит, и вязкий послеполуденный зной, казалось, только сильнее прижал деревню к земле, делая воздух над пыльной дорогой почти осязаемым.

– Слушай меня, Марийка, – глухо произнёс Панкрат. – К бабке идите. Но чтобы до заката солнца этого холодного в деревне не было. Иначе я сам за вилы возьмусь.

– Я не ищу вашей крови, – прохрипел Ингвар, и Марийка уловила в его голосе странную, расчетливую твердость сильного человека, который даже на грани обморока контролирует ситуацию. – Мне нужен лишь кров на одну ночь. Мой зверь измотан.

Он намеренно произнес это громко, принимая на себя весь удар деревенской тревоги. Всадник видел, некоторые как мужики сжимают топоры, и понимал: если сейчас не дать им надежду на его скорый уход, страх окончательно ослепит их. Ему нужно было время. Чтобы Искра перестала его бояться и они смогли как можно быстрее отправиться в поход.

В этот момент из калитки крайнего дома выбежала женщина в пестром платке – матушка Марийки, Дарья. Она не слушала мужиков и не боялась Панкрата. Она видела только мертвенную бледность дочери и её странного, леденеющего спутника.

– Марийка! – Дарья подбежала и, игнорируя продирающий до костей холод, обняла дочь. – Господи, руки-то ледяные… Заходите! Быстро в дом!

Панкрат хотел было возразить, напоминая про свой приказ уйти до заката, но Дарья обернулась к нему с такой яростью в глазах, что старик невольно отступил.

– У кого из вас, ироды, поднимется рука на раненого гостя? Забыли законы дедов? Пока гость за порогом – он под защитой очага. Кто тронет – прокляну!

Толпа окончательно расступилась, пропуская их к подворью. Марийка взяла вороного коня под уздцы и повела его к своему двору, чувствуя спиной тяжёлые, полные немого вопроса и страха взгляды. Она понимала: эта ночь в деревне будет последней спокойной ночью в её жизни.

Вскоре девушка подвела зверя к коновязи, стараясь не касаться его покрытой инеем шкуры. Когда Ингвар начал медленно, с видимым трудом сползать из седла, девушка инстинктивно подставила плечо, чтобы он не рухнул на землю.

В мгновение прикосновения её ладони к ледяному доспеху Марийка замерла. Она ждала, что холод вонзится в кожу, но вместо этого по её руке пробежал странный, томительный разряд, от которого перехватило дыхание. В груди, прямо под амулетом, словно натянулась и негромко зазвенела невидимая струна. Ей внезапно стало жарко – не от солнца, а от какого-то внутреннего, пробуждающегося тепла, которое волной разлилось по венам, достигая самых кончиков пальцев.

Марийка испуганно взглянула на свою руку: иней на стальном наплечнике Ингвара там, где она его коснулась, не просто растаял – он исчез, оставив после себя лишь чистое, блестящее пятно, от которого исходил едва заметный пар. Она быстро отстранилась, не зная, как назвать это пугающее чувство, похожее на предчувствие бури.

Ингвар судорожно выдохнул, и облако морозного пара коснулось её лица. Его взгляд на мгновение встретился с её глазами – и Марийке показалось, что в этой ледяной синеве она увидела отражение собственного смятения. Он смотрел на неё так, словно наконец нашел то, что искал всю жизнь, но боялся к этому прикоснуться.

– Марийка! – голос матери из сеней заставил её вздрогнуть. – Я заведу его в дом, а ты беги к лесу, к бабке Степаниде! Скажи – срочно!

Девушка быстро, дрожащими руками закрепила поводья, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит та самая невидимая струна.

– Беги же! – прикрикнула Дарья, уже накидывая на плечи чистую шаль. – Только Степанида знает, как такую стужу унять, пока он наш очаг в ледяную могилу не превратил.

Марийка бросила последний, полный неясной тревоги взгляд на всадника, который, тяжело опираясь на косяк, переступал порог их избы. Она выбежала за калитку, но на миг замерла: на самом краю поля, там, где только что догорало солнце, внезапно замолкли птицы.

А по золотой пшенице, вопреки послеполуденной жаре, поползла странная, угольно-чёрная изморозь. И шла она вовсе не от всадника. Она ползла из леса – мёртвая, сосущая свет тьма, идущая прямо навстречу девушке.