Виктория Рогозина – Жнец и ведьма. Том 1 (страница 30)

Сработал инстинкт. Одно резкое движение — и её запястье оказалось у него в стальной хватке. Поворот — и вот она уже прижата к стене. Она не могла не чувствовать его вес, его дыхание, его злость. Он вглядывался в её лицо, в её глаза, пытаясь найти там страх. Оцепенение. Слезы. Паническую мольбу о пощаде. Но — ничего.

Просто взгляд. Чуть испуганный, но спокойный. Она не дрожала. Не шептала, чтобы отпустил. Просто смотрела. Как будто знала, что он не причинит ей зла. Или как будто ей уже всё равно. Это бесило сильнее всего. Могилов стиснул зубы.

— Убью потом, — рыкнул он ей в лицо, не узнавая собственный голос — низкий, с хрипотцой, сорванный сдержанным напряжением. — Не сейчас.

И ушёл. Громкий хлопок двери отразился жутким эхом в квартире. Варвара осталась стоять у стены, прижимая к себе ладонью краснеющее запястье. Воздух был натянут, как струна. Тишина — звонкая, как после взрыва.

А за дверью — Матвей, идущий по коридору в ночь, где, возможно, снова сможет дышать. Или хотя бы сделать вид.

Глава 17

Могилов ворвался в управление, будто вломился в чужой дом — слишком резко, слишком злой, слишком живой для этого места, где даже воздух был пропитан чем-то мертвенно-ровным. Бахнула за ним дверь. По коридору разнеслось глухое эхо шагов, в котором слышалась злость, тяжесть, усталость и… ненависть. К себе.

Он шел быстро, почти с рычанием, и если кто-то и хотел поприветствовать его — не решился. Да и зачем? Он и так весь был как сплошное «не подходи — убьёт».

В приёмной — группа Смертей, уютно устроившихся на кожаных креслах, пили кофе и тихо посмеивались над чем-то своим. Один даже закусил печенькой.

— А ну встали, твари, — зарычал Могилов. — Работать надо, а не ржать, как в яслях.

Мрак и тишина встали мгновенно. Кофе пролилось на чей-то плащ, печенька с глухим «хрясь» раскололась пополам в чужой руке. Никто не возразил. Даже не дернулся. Матвей не стал задерживаться — ему было всё равно. Не они вызывали бурю под кожей, не их хотелось разорвать в клочья.

Он направился вглубь — к айтишникам. Свет там был ярче, воздух — суше, пахло пластиком и дешевым энергетиком. Компания программистов, окружённых мониторами, беззаботно играла в какую-то игру — экраны вспыхивали магией, монстрами и виртуальными взрывами. Смех. Щёлканье мышей.

— Офигели, что ли⁈ — рявкнул Матвей, как гром. — У вас тут хакеры из Ада лезут в нашу сеть, а вы тут в башенки играете⁈

Смех оборвался. Один из парней нервно ткнул «выход» из игры, другой уронил мышь.

— Если через трое суток я найду в сети ещё хоть одного шпионского зонда, — продолжил Могилов, шагая по кабинету, как хищник в клетке, — вы у меня пойдёте на перезагрузку всей инфраструктуры вручную. Буквально. Без автоматизации. Прямо отсюда — в отдел Сортировки. Поняли?

Они кивнули. Перепуганные, белые и дрожащие, как осиновый лист на ветру.

— Поняли⁈ — взвыл он.

— Д-да, Матвей Денисович!

Матвей развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью так, что пыль с потолка посыпалась. Он шагал всё тем же звериным, жестким шагом. В груди продолжала бурлить злоба. Но не на программистов. Не на Смертей. На себя. Потому что он не должен был чувствовать ничего — ни привязанности, ни боли, ни желания. А чувствовал. И с этим не знал, что делать.

Наконец, он остановился у двери Тамары. Постучал, не дожидаясь ответа, вошёл. Тамара сидела за столом, листая какие-то архивы. Увидев Матвея, натянуто улыбнулась, поднялась с места.

— Спасибо за помощь с Лексом. — Её голос звучал мягко, почти дружелюбно. — То, что ты забрал его душу на себя — это…

— Пустяки, — отмахнулся Матвей. — Мне нужно другое. Давид Чернов. Всё, что знаешь.

Улыбка на лице Тамары погасла, словно лампочку выключили. Она кивнула и медленно опустилась обратно на стул, жестом приглашая Матвея сесть.

— Это будет долгая история, — тихо сказала она, — и не самая приятная.

Тамара устало вздохнула, сцепила пальцы и отвела взгляд в сторону, будто пытаясь поймать нужные воспоминания в закоулках разума.

— Давид Чернов… — начала она, глядя куда-то мимо Матвея. — Маг высшей категории. Артефактор. Один из лучших. Когда-то приближённый к самой верхушке управления. Его уважали, боялись, слушались. Неофициально его называли правой рукой Первого. Но потом…

Пальцы женщины сжались крепче.

— … потом он исчез. Просто. Исчез. Без следа. А спустя год — его нашли. То, что от него осталось. Сожжён под протокол. Обвинение — предательство. Но подробностей никто никогда не говорил. Даже в верхних эшелонах об этом старались не распространяться. Официально — закрытый случай. Неофициально — ходячая легенда, которая пугает даже Жнецов.

Матвей слушал молча, глаза его оставались непроницаемыми, но внутри всё напряглось. Пауза повисла. Он склонил голову чуть вбок, будто невзначай.

— Значит, точно мёртв, — сказал он. — И детей у него, выходит, не было?

Тамара покачала головой с удивительной для неё уверенностью.

— Ни одного. За этим точно следили. Чернов был под наблюдением почти до самого конца. Он не был типом, склонным к семье, к обычным человеческим привязанностям. Он слишком… системен был. В этом и была его сила. Ни слабостей, ни изъянов. Ни детей.

Могилов прищурился, будто проверяя, не врёт ли она, но Тамара не отводила взгляд. Абсолютная уверенность. Абсолютное знание.

Некоторое время они оба молчали. В кабинете было тихо, только вдалеке, за стеной, жужжали системы кондиционирования.

— Матвей, — вдруг сказала она, чуть тише, и в её голосе сквозила странная тень, — скажи… кто у нас Главный?

Могилов замер. Едва заметно моргнул. И пауза. Веки его чуть дрогнули.

— Мы все знаем, что он есть, — продолжила Тамара, медленно, будто боясь говорить об этом громко. — Он подписывает приказы. От его имени приходят распоряжения. Но… кто он? Как он выглядит? Его имя? Когда ты в последний раз видел его?

Матвей не ответил. Потому что не мог. Он вдруг понял, насколько это ненормально — знать, что Главный есть, чувствовать его силу, получать его приказы, и не знать ничего другого. Ни имени. Ни голоса. Ни лица. Только чувство — будто за тобой всегда кто-то смотрит.

— Это… не важно, — глухо сказал он, но уверенности в голосе не было.

Тамара отвела глаза и вяло усмехнулась.

— Вот и я так думала. Пока не начала задавать вопросы.

Они немного помолчали.

— Я, — медленно проговорила Тамара, откинувшись на спинку кресла, — работаю здесь больше пятидесяти лет. Полвека, Матвей. Полвека. И до сих пор не знаю, на кого я работаю. И зачем.

Она не смотрела на него. Говорила словно в пустоту, как будто озвучивая что-то давно зреющее внутри. Голос её звучал устало, но спокойно. Не было ни истерики, ни обвинений. Только глухая, плотная пустота.

Могилов фыркнул. Усмешка вышла жесткой, почти язвительной:

— Назревает раскол в идеологии?

Тамара усмехнулась в ответ, нервно, будто только что поняла, насколько абсурдны её слова.

— У нас очень странная контора, Матвей. — Она наконец перевела на него взгляд. — Почему мы вообще делим души? Почему не отправлять всех по-честному: в ад — за грехи, в рай — за добрые дела? Почему вот это всё — контракты, серые зоны, пломбы, проклятые маги и бюрократия до небес? Кто вообще придумал, что душу можно отдать в аренду?

Матвей слушал молча, не перебивал.

— Почему бы не просто… не отпустить? — пробормотала она и обхватила себя за плечи, как от холода. — Кто на этом выигрывает?

Он медленно подошёл ближе. Его глаза были, как и всегда, спокойны и ровны. Но в глубине — тревожная тень.

— Тебе стоит меньше задавать вопросов, Тамарочка, — негромко сказал он. — Так дольше проживёшь.

Она кивнула. И это не было сарказмом, не было покорностью. Это было — понимание.

— Ты прав, — тихо ответила она. — Абсолютно прав.

Могилов сидел в кабинете, запрокинув голову назад. Свет тусклой люстры отсекал резкими бликами скулы, тени ползли по щекам, затаив дыхание. В кабинете Сухова было прохладно — кондиционер тихо шипел под потолком, нагнетая сухой воздух. Холод не мешал. Даже наоборот — успокаивал. Притуплял острые углы мыслей, вытягивал из вен остатки злости, хоть ненадолго.

Под рукавом запястье снова обожгло жаром — татуировка, проклятая метка, живая, будто живёт собственной жизнью. Нервная, голодная. Её пульсация больше напоминала о том, что он связан. Всё ещё связан.

Сухов сидел напротив, в своём кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, смотрел на друга через тонкую плёнку табачного безразличия. В руках у него была папка — он полистал её для приличия, будто сам себе напоминая, что хоть кто-то из них должен делать вид, что всё под контролем. Затем с коротким фырканьем швырнул бумажки обратно на стол.

— Завтра, — начал он после паузы, — хотят устроить внезапный корпоратив. Что-то вроде «вливания позитива в коллектив»… — Он скривился. — Даже для нас звучит как идиотизм.

Матвей не реагировал. Вообще никак. Даже не повёл бровью. Сухов пристально всмотрелся в него. И снова заговорил, уже в ином тоне, более серьёзно:

— Слушай, а тебе самому не кажется странным… — он сделал паузу, нащупывая нужные слова, — … что у Варвары такие связи? Не на уровне «кто-то из управления поздоровался», а прям… Лекс. Тот самый Лекс.

Матвей наконец шевельнулся. Повернул голову медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Его взгляд был тёмным, будто изнутри, под зрачками, копошилось нечто угрожающее.