Виктория Рогозина – Жнец и ведьма. Том 1 (страница 24)

Он ненавидел себя. За то, что сорвался. За то, как неистово хотел её. За то, что не может отпустить — и не имеет права держать.

Стиснув челюсть, Матвей отвернулся и, чтобы скрыть дрожь в голосе, заговорил грубее, чем следовало:

— У тебя есть двадцать минут. Собирайся.

Варвара ничего не сказала. Не обиделась, не посмотрела укоризненно. Просто кивнула и почти бегом скрылась в ванной.

Матвей шумно выдохнул, зажмурился и провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки жара, что всё ещё плавил тело изнутри. Он чувствовал её запах на себе, её кожу на своих ладонях. Это было невыносимо.

Когда Варвара вышла, он машинально поднял глаза. Она была уже собранной: свежая, умытая, причёсанная, в простой белой футболке и джинсах, с хвостом, перехваченным на затылке. Никакого намёка на то, что час назад они едва не сорвались в пропасть.

Матвей закатил глаза, но не потому что злился. Он сдерживал внутренний стон. Его тело вновь вспыхнуло — по венам пошёл жар, пальцы сжались в кулаки. Так хотелось снова прижать её к себе, снова коснуться, снова…

Но нельзя. Не сейчас.

Они вышли из квартиры молча. Варвара шагала рядом, чуть впереди, руки в карманах, взгляд опущен. Не задавала вопросов, не оглядывалась, не искала взгляда. И в этом молчании было что-то тяжёлое, плотное, будто бы между ними натянулась невидимая нить — острая, звонкая, как струна.

Они шли по ещё прохладным улицам, направляясь к парку. Город гудел вокруг, жил своей жизнью. А между ними было странное, глубокое спокойствие. Матвею даже показалось на мгновение, что Варвара чувствует то же, что и он. Что-то горькое. И неизбежное.

Матвей шёл быстро, почти на грани бега. Асфальтовые дорожки парка хрустели под подошвами, редкие утренние птицы тревожно щебетали в кустах, а серый свет рассвета придавал всему оттенок нереальности. Варвара едва поспевала за ним — её шаги были более лёгкими, но неуверенными, дыхание сбивалось. Она ничего не спрашивала, просто шла за ним, как будто знала: впереди — нечто важное.

Татуировка на запястье жгла, будто каленым железом. Словно всё внутри Матвея пылало, расплавлялось, как в жерле вулкана. Он смотрел на собственную руку и думал, с горечью и безысходностью: «Я смогу с этим жить… Я попытаюсь. У меня просто нет другого выхода».

Они свернули с главной аллеи в боковую тропу, где было безлюдно. Узкая дорожка вилась вдоль кустов сирени, влажный воздух пах сыростью и весной. Матвей остановился резко, так, что Варваре пришлось притормозить, чтобы не врезаться в него.

Он обернулся. И в ту секунду понял: если не закончить всё сейчас — не отпустит. Не выдержит. Не переживёт, если останется.

— Слушай меня, — хрипло сказал он, даже не пытаясь унять дрожь в голосе. — Только слушай. Не перебивай. Не задавай вопросов.

Варвара смотрела на него, раскрыв глаза — в них блестел страх, растерянность, и что-то ещё, глухое, тревожное.

Матвей сунул ей в руку плотную пачку денег и ключи. Блестящий брелок от мотоцикла «Бандит» сверкнул в утреннем солнце.

— На парковке, у магазина, стоит твой мотоцикл. Полный бак. Бумаги — в кофре. Всё в полном порядке. Поезжай. Не останавливайся. Не говори ни с кем. Исчезни. Понимаешь?

— Матвей, — начала она, но он мгновенно перебил, почти взрывом:

— Никаких слов. Только беги. Чем дальше — тем лучше.

Они стояли в этой тишине парка, в зыбком моменте между «было» и «не будет». Он смотрел на неё, будто впитывал, как последний вдох — волосы, лицо, глаза, дрожащие пальцы, всё.

Варвара смотрела на него, долго, напряжённо. Потом — забрала ключи. Деньги. Не сказала ни слова. Развернулась. И побежала — легко, быстро, почти беззвучно, растворяясь между деревьев.

Матвей стоял, не двигаясь. Татуировка на запястье пылала невыносимо, сердце будто крошилось, рассыпалось под кожей на мелкие острые обломки. Воздух будто стал гуще, время — тише.

Он медленно опустил голову и выдохнул.

«Прощай, ведьма.»

Глава 14

Матвей вернулся в управление как в кошмар наяву. Каждая ступенька лестницы отзывалась тупой болью в ногах, каждое движение давалось с усилием, будто его тело стало чужим, неуправляемым. Он шел по коридору, как автомат, не глядя по сторонам, не замечая ни серых стен, ни знакомых лиц. Сердце будто выжали — опустошённое, расколотое, неспособное к восстановлению. Этого чувства он не знал раньше. Это было нечто новое. И паршивое. До одури.

Марго, проходя мимо, обронила вскользь, даже не сбавив шага:

— Тебя Сухов искал, Матвей Денисович.

Он едва кивнул и продолжил идти. Его шаги звучали глухо, как удары молота по крышке гроба.

Кабинет начальника, как всегда, был полон пыли, документов и напряжения. Матвей вошёл, не постучав. Иван Сухов, сутулясь, стоял у окна, сквозь которое проникал блеклый свет. Он нервно курил — редкость для Сухова — и обернулся сразу, как только услышал скрип двери.

— Мы не можем больше тянуть, Матвей, — начал он, не отходя от стекла. — Главный требует душу Моревны Шкалины. Сегодня. К концу смены.

Могилов не ответил сразу. Он медленно прошёл к креслу и сел, как человек, которому тяжело даже дышать. Его лицо было будто высечено из камня: мёртвое, невыразительное, затянутое серым налётом боли. Он поднял глаза и отрешённо сказал:

— Ей удалось сбежать.

Повисла гробовая тишина. Сухов не шелохнулся, только затушил сигарету в пепельнице, будто давил не окурок, а собственную ярость. Несколько секунд он просто молчал, будто что-то высчитывал, измерял, искал трещину.

— Она не могла сбежать, — наконец произнёс он.

Матвей выдержал паузу. Потом, будто делая шаг в бездну, поднял взгляд и спокойно, с пугающей ясностью, глядя Сухову прямо в глаза, сказал:

— Я дал ей сбежать.

Медленно. Чётко. Без колебаний.

Сухов моргнул. На мгновение лицо его застыло, потом резко пошёл к двери, запер её на ключ, вернулся, отключил стационарный телефон, одним движением вытащил вилку из розетки, отрубая компьютер. Комната будто сжалась, став отдельным, отрезанным от всего мира островком. Иван сел на стул напротив Матвея. Молча. Несколько секунд.

Потом — шёпотом, почти беззвучно, с отчаянной серьёзностью:

— Объяснись.

Могилов молчал. Он просто сидел, неподвижный, словно высеченный из камня, и смотрел Сухову прямо в глаза. Без гнева, без мольбы, без оправданий. Только тишина и тяжелый взгляд, за которым пряталась бездна.

Иван выдержал пару секунд, потом резко вскочил и начал метаться по кабинету, как зверь, загнанный в клетку. Его пальцы судорожно теребили волосы, лицо пылало от паники, голос сорвался на хрип:

— Матвей, ты что, с ума сошёл⁈ Это же трибунал! Это не просто увольнение или порицание! Ты понимаешь, что поставил под удар всё управление? Всех нас⁈

Могилов не шевельнулся.

— Чёрт… — Иван остановился у шкафа, опёрся на него обеими руками. — Ты же не дурак, ты сам всё прекрасно знаешь. И всё равно сделал это. Почему? — Он резко развернулся. — Почему, Матвей⁈ Ты же не мог просто взять и отпустить девчонку, не мог, не мог! Я тебя знаю! Мы вместе через всякое дерьмо проходили! Ты всегда был хладнокровен, как лёд. Значит, причина есть. Веская. Очень веская. Скажи мне. Скажи, мать твою, пока я ещё могу это… это хоть как-то удержать!

Могилов продолжал смотреть. Его взгляд, наконец, потеплел — каплю, едва уловимо. И тогда он медленно поднял левую руку и стал закатывать рукав рубашки. Плотная ткань распахнулась, обнажая запястье. Татуировка уже не просто светилась — она пульсировала живым огнём, будто сердце, выбивала ритм, слишком личный, слишком обнажающий.

Сухов замер. Его глаза расширились в недоверии, он даже отступил на шаг.

— Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Инкуба не связывает с обычной женщиной, такого не бывает!

— Варвара — не обычная, — глухо сказал Могилов, не убирая руки. — Она ведьма. Мощная. Древняя линия. Унаследовала от прабабки… и усилилась через отца. Её кровь… слишком чистая. Слишком сильная. А метка — только у меня.

Сухов осел в кресло, как будто кто-то ударил его под дых.

— Односторонняя… — прошептал он. — Матвей… это хуже смерти…

Могилов отвёл взгляд. Молчал. Сухов закрыл лицо руками.

— Ты умираешь, — сказал он почти неслышно. — Не сразу. Но медленно, мучительно, со дня на день, ты будешь… таять. Ломаться. Пустеть. Это как жить без кожи — всё больно.

Могилов слегка кивнул.

— Но я сам это выбрал, — тихо ответил он. — Лучше так… чем сдать её.

Сухов молча смотрел на Матвея, будто всё ещё не верил в услышанное. Несколько раз прикусил губу, как будто слова застревали в горле, а потом всё-таки произнёс:

— А она… оценит? Такое благородство?

Могилов едва заметно покачал головой:

— Она не знает. Ни о метке. Ни о связи.

— Ты серьёзно⁈ — Иван снова чуть не сорвался. — То есть… ты дал ей сбежать, поставил под угрозу себя и нас всех… и даже не сказал ей ничего⁈

Молчание было ответом. Оно было тяжелее любых слов. Сухов зло выдохнул, встал, прошёлся по кабинету, потом резко повернулся:

— Да проще всего тебе было бы с ней переспать! — Он резко ткнул пальцем в воздух. — Всё! Метка, возможно, проявилась бы и у неё. Связь стала бы обоюдной. Ты бы спас себя, спас управление, и, может быть, получил бы ещё и женщину, которая тебе… нравится.

Матвей всё так же молчал. Он сам не понимал до конца, почему тогда остановился. Почему, когда она смотрела на него, такая живая, ранимая, тёплая… он отступил, охваченный не страхом — нет — чем-то большим. Уважением? Жалостью? Нежностью? Или, может, впервые в жизни — любовью.