Виктория Победа – Ты будешь моей (страница 9)

— Ты ничего мне рассказать не хочешь? — отложив отчеты в сторону, отец взглянул на меня из-под опущенных очков. На лбу выступила длинная, глубокая морщинка, а на лице отразилось выражение крайней степени беспокойства. — Я не лез, но твое состояние в последнее время мне совсем не нравится, нервный какой-то, загруженный, витаешь непонятно где, мать переживать заставляешь.

— Нечего рассказывать, пап, — я не хотел обсуждать с ним щекотливую тему. Да и что я мог сказать? Я сам ничерта не понимал.

— Нечего говоришь, — нахмурившись, отец откинулся на спинку стула, приняв максимально расслабленное положение. — А как насчет того парня, которого ты держишь в заложниках?

Вопрос застал меня врасплох. Как он узнал? Следил? Да, я все еще держал ублюдка Азарина в том доме, я с ним еще не закончил, да и не начал в общем-то, спускал на нем пар разве что, когда в очередной раз был послан в никуда. Злился, нет, не на нее, я злился на ублюдка, сломавшего ее, сделавшего из нее то, что мне приходилось видеть изо дня в день. Она даже не старалась, не пыталась встать на ноги, реабилитация для нее – пустой звук.  Не силой же заставлять, да и толку, если сама не хочет, а она жить не хочет и я, мать его не представлял, как вдохнуть в нее жажду жизни. Азарин же пока играл роль груши для битья, порой я увлекался, но оно того стоило.

— Ну так что?

— Тебя это не касается, пап, — ответил раздраженно и соскочил с места, не хватало только отчитываться перед отцом, чай не маленький.

— Сядь, — рявкнул он тем самым своим тоном, не терпящим возражений. —  Ты собрал вокруг себя людей Графа, держишь в заложниках человека вместо того, чтобы прийти ко мне и говоришь мне, что меня это не касается? — отец перешел на крик, еще чуть-чуть и прибежит мать. Только этого мне не хватало. Если отец давил авторитетом, то мать, черт подери, отличный манипулятор, хрен удержишь язык за зубами. — Чем тебя наши парни не устроили?

— А чем тебя не устроили люди Графа? — огрызнулся в ответ, все это начало порядком раздражать. Неужели он не понимает? Я не собирался ничего решать законными методами, а люди отца в грязи и криминале никогда замешаны не были, да и он от подобных дел уже давно держится стороной, все законно, правильно.

— Матвей, — сняв очки, отец устало растер переносицу и только сейчас я заметил, как сильно он устал, осунулся, на лице появились новые морщины, мешки под глазами, всегда в делах, всегда первый, конкуренты рыдали каждый раз, когда отец вступал в борьбу за тот или иной проект и всегда выходил победителем, а ведь когда-то он также, как и я не хотел этим заниматься. — Это опасная дорожка, кривая.

— Не надо пап, мне не пять лет, — перебил его, не желая слушать нотации. Для себя я все решил в тот день, когда узнал, что с ней сделали, срал я на то, какая там дорожка, я убью их всех.

—Это как-то связанно с той девочкой? — спросил осторожно. Странно, что он еще не раскопал на нее полное досье, он мог. Пара звонков нужным людям и у него на столе лежала бы вся информация, об изнасиловании, конечно, никто не знал, но отец не дурак, сложил бы два и два.

— Я не хочу об этом говорить.

Вздохнув, отец неожиданно поднялся, подошел к шкафу со спиртным и выудил из него бутылку коньяка за хреналион рублей. Заметив мой удивленный взгляд, еще бы, он близко нас с Киром к содержимому этого шкафа не подпускал, отец поставил передо мной бокал и усмехнувшись произнес:

— Раз уж такой повод.

— Какой такой? — спросил непонимающе, пока отец разливал жидкость по бокалам. Не дожидаясь ответа, взял один и опустошил залпом. Терпкая жидкость обожгла горло, даже закашлялся от неожиданности. Крепкая дрянь.

— А ты как думал, — рассмеялся отец, — это тебе не та ерунда, что вы в клубе хлещете, до этого коньяка дорасти нужно.

— Да иди ты. Так о каком поводе речь? — напомнил я.

— Как о каком, — брови отца взлетели вверх, а на губах появилась самодовольная ухмылка, так и кричащая: «Я же говорил». — Мой сын влюбился. Как ты там говорил? Все это хрень для наивных девочек?

— Я, пожалуй, пойду, — разговор стал затрагивать личное, а этого я не любил. Проницательность отца раздражала, не хватало мне только его шуточек.

— Да не кипятись ты, — примирительно заговорил отец, — смотри какой стал, слова не скажи. Девочка-то хорошая?

— Да какая разница, если я ей нахер не сдался, — неожиданно для самого себя высказал то, что волновало меня больше всего, грызло изнутри и как не боролся с этим едким чувством, с каждым днем оно поглощало меня все сильнее. Безразличной она была только со мной, я видел, как она говорила с Максом, как улыбалась ему, ему, блядь, не мне. И снова во мне вскипала ревность.

Мне придушить его хотелось, избавиться от него раз и навсегда, она на него как на Бога смотрела, а я был пустым местом. Что бы не сделал, все не так, даже гребанного слова не удостаивала, не смотрела на меня.

Меня разрывало от ревности, когда я видел, как начинало сиять ее лицо, стоило ему появиться в палате и вера в слова, которые она сказала Кате таяла с каждым гребанным днем. Она к нему не равнодушна, блядь, и я пока слабо себе представлял, как вытеснить его из ее сердца и заполнить его собой.

— Так просто сдашься? — усмехнулся отец и что-то в его взгляде навело меня на мысль, что знает он больше, чем могло показаться на первый взгляд. Неужели все-таки копал?

— Я похож на человека, который сдается при первой сложности? — разозлился, знал ведь, что он на слабо меня берет, а все равно разозлился. — Не знаю я, пап, что мне делать, я будто о стену бьюсь головой, а результата как не было, так и нет. Ты еще со своей компанией, уж прости, но не до нее мне сейчас, вот совсем, понимаешь?

— А ты как думал? Что отношения вот так просто даются, захотел и вот тебе на блюдечке? Не привык ты бегать, да? Разбаловали девки тебя совсем, а тут, вдруг, зубы обломал? — он определенно издевался надо мной. — Не смотри на меня так, я ведь прав. О стену головой, говоришь, бьешься? Так ты тактику смени.

Нашелся, млин, советчик. Куда еще менять, я и так возле нее щенком скачу, чуть ли не слюни подтирая, а она даже притронуться к себе не дает. Я ведь пылинки с нее сдувал, все проглатывал, каждую ее выходку, каждую истерику, лишь бы не пугать, не сделать хуже и мне каждый раз указывали на дверь.

— Пап, ты меня совсем за идиота держишь? — налил себе вторую порцию и снова залпом, и плевать, что горло горело, плевать, что на голодный желудок и тот сворачивался от обжигающего действия это гадости, на все плевать. — Думаешь я к ней как к остальным: «привет детка, может ко мне?». Думаешь я не понимаю, что с ней по-другому нужно, что ей нежность нужна, забота?

— А ты ее спросил? — отец выгнул бровь и поддался в перед.

— О чем?

— Нужна ли ей это твоя нежность, больше похожая на игру, а наиграешься и выбросишь.

— Что ты несешь! — шестеренки в моей голове все никак не желали заводиться.

— А ты пошевели мозгами. Все, Матвей, иди, толку от тебя все равно никакого, — махнув рукой, отец встал и больше молча покинул кабинет, оставив меня в полном недоумении переваривать его слова. Какое нахрен «наиграешься и выбросишь», когда я думаю о ней двадцать четыре часа в сутки, смотрю на нее глазами преданной собаки, да как, мать его, этого можно не видеть.

Посидел еще какое-то время обдумывая слова отца, а потом сорвался с места. К черту все, пусть не говорит, не смотрит, я должен ее увидеть. В клинику добрался на удивление быстро, словно весь город вымер, дороги пустые, никаких пробок.

Оказавшись в клинике, обнаружил пустую палату. Испугался сначала, а потом вспомнил, что в это время она должна быть на процедурах и отлегло. Встал у окна, вглядываясь в ясное небо, раздумывал над тем, что ей скажу.

— Что ты здесь делаешь? — внезапный скрип открываемой двери и голос, который я готов был слушать до конца своих дней.

Глава 8

Лара

— Лариана Николаевна, — противный писклявый голос медсестры врезался в слух. Боже, как я ненавидела этот голос, — если вы будете продолжать в том же духе, то все наши старания пойдут коту под хвост, — эта белобрысая стерва даже не пыталась скрыть своей неприязни по отношению ко мне, я на нее действовала, как красная тряпка на быка, еще бы, она уже, наверное, распланировала свое будущее с Матвеем, которому так усердно строила глазки и, перед которым, так удачно выпячивала свои силиконовые буфера. Может и не силиконовые, конечно, но почему-то хотелось верить, что так оно и есть. О, да, меня она ненавидела, считала меня причиной отсутствия к ней интереса у Матвея. А мне хотелось кричать во все горло: «да забирай на здоровье».

Каково было мое удивление, когда он вернулся после подслушанного разговора, таскался сюда каждый божий день, не появлялся здесь только в те дни, когда здесь бывала Катя. Я просила его уйти, закатывала истерики, кричала, а он словно не слышал меня, и я приняла единственно верное решение, раз он не хотел слышать, я вовсе перестала с ним говорить, молчала, даже не смотрела на него, лишь уголками глаз замечая, как он яростно сжимал кулаки и стискивал зубы до скрежета. А я хотела, чтобы он ушел, потому что не могла больше смотреть на его самоуверенную физиономию. И он ушел, ушел и больше не приходил.