Виктория Победа – Её несносный студент (страница 55)

Сажаю свою девочку на себя, целую, задираю платье, четко слыша, как трескается ткань.

Похер.

— Егор, Егор, подожди, ну нельзя же так, — шепчет сбивчиво, но не сопротивляется, позволяет мне делать все, что вздумается. И я делаю, целую ее, мну, глажу, тискаю. Хочу ее до белых пятен перед глазами. Хочу в нее.

— Егор…

— Мне очень надо, Ксюш, очень, малыш.

— Но…

— Просто дай мне…

— Ег…ах

— Дааааа, охрененно, — рычу практически, оказавшись в ней.

Горячая, влажная, моя! Хочет меня, также как и я ее — всегда и везде, несмотря ни на что. И это заводит дико, пробуждает самые низменные инстинкты. — Да, малышка, хорошо же, да? Вот так, малыш, вот так, — приподнимаю ее и резко насаживаю на себя. Не жалею ее, фиксирую, ладонями сжимаю ягодицы и начинаю вколачиваться в нее до упора. И каждый раз, как маленькая смерть. Я просто беру, а Ксюша отдается, всегда, не сопротивляясь, полностью подчиняясь моей воле. И от этого крышу рвет, от нее такой, от моей Александровны. Она нереальная, просто, горячая, страстная, желанная.

Кайф.

— Потрогай себя, покажи мне грудь, малыш.

Она смотрит на меня, взгляд затуманенный, пальчиками цепляет вырез платья вместе с чашечками лифа, оголяя охрененную, самую шикарную на свете грудь. Ну как тут сдержаться?

Наклоняюсь, обхватываю губами манящую вершинку, покусываю, играя языком и дурею, понимая, что долго не продержусь.

Ксюша больше не сдерживается, сама начинает двигаться. Стонет, откинув голову, ладонями сжимает грудь, и кончает, так крышесносно кончает, что я нихрена не сумев остановиться, изливаюсь в нее, догоняя в удовольствии.

— Да, девочка, вот так, малыш, вот так…

Дышу часто, стараясь выровнять дыхание, прижимаю Ксюшу к себе, носом утыкаюсь в ее шею. Чувствую, как в унисон колотятся наши сердца. Мне нравится, вот так просто сидеть в обнимку, после хорошего секса, кайфовать лишь от того, что Ксюша моя, и что она от меня дуреет не меньше, чем я от нее. Я готов так вечность сидеть, не шевелясь, боясь спугнуть гребанное, привалившее счастье.

Однако идиллию нашу первой рушит Ксюша, опомнившись, дергается, глазки свои красивые на меня таращит. Поздно уже дергаться, малыш, все уже случилось.

— Е….еегор, — голос подводит, губы дрожат. — Ты…ты что, ты…

— Да, малыш, прости, не сдержался.

— Черт.

Видимо, осознав до конца весь пиздец, случившийся за последние несколько минут, Ксюша начинает вырываться, слезает с меня, нервно дергая подол платья.

— Ксюш, — обращаюсь к ней, и одновременно себя в порядок привожу, проще говоря, убираю член в штаны. — Малышка, ну чего ты…

— Чего? Ты еще спрашиваешь? Ты кончил в меня, Волков, — сокрушается моя девочка, а я улыбаюсь, как кретин конченный, на нее глядя, не в силах оторвать глаз. После секса Александровна особенно хороша.

— Господи, какая я дура, ну чем я думала.

— Александровна, прекрати паниковать, — произношу спокойно, сам выхожу из машины, открываю переднюю дверь, из бардачка достаю салфетки. Возвращаюсь к Александровне, протягиваю ей упаковку.

— Ксюш.

Она меня не слушает, молча берет их моих рук салфетки и начинает приводить себя в порядок. Движения ее резкие, отрывистые. Она явно нервничает, переживает, себя съедает, накручивает, и я ее понимаю, в общем-то.

Накосячил, да, каюсь. Не смог, просто не в состоянии был остановиться. С ней я вообще очень плохо себя контролирую, как-то не выходит у меня держать себя в руках. Потому что она, блядь, такая сладкая, манящая, так и тянет схватить и разложить на ближайшей горизонтальной поверхности, в общем-то, именно это я и делаю обычно.

— Ксюш, послушай.

— Нам надо в аптеку, — она словно меня не слышит.

— Зачем? — я смотрю на нее, не понимая, что творится в ее голове.

— За экстренной контрацепцией, — отвечает на меня не глядя, поправляет платье и лиф, и протягивает мне салфетки.

Я машинально тяну руку, пока еще не очень понимая, о чем идет речь. Зависаю на несколько секунд, обрабатывая полученную мозгом информацию и, обработав ее, понимаю, что нихрена она мне не нравится.

Какая нахер аптека?

Какая нахуй экстренная контрацепция?

— Егор, ты меня слышишь?

— Нет, — отрезаю жестко.

— Что нет? — уточняет непонимающе.

— Ты не будешь принимать эту дрянь.

Мне еще не хватало, чтобы она себя травила гадостью всякой. Я, конечно, понимаю, что это мой косяк, огромный такой, блядь, проеб, но так уж вышло. В конце концов паниковать рано, гарантий никаких, только преждевременная паника Александровны, совершенно беспочвенная паника.

— Ты в своем уме, Волков? Мне нужно в аптеку, это не шутки, — она практически срывается на крик.

А я начинаю закипать, потому что вся эта хрень мне ни хрена не нравится. Я считаю до пяти, чтобы успокоиться, лишнего не наговорить, и забираюсь на заднее сидение, захлопнув дверь.

— Слушай сюда, малыш, во-первых, на повышенных тонах мы говорим в первый и последний раз, во-вторых, ни в какую аптеку мы не поедем, слушай и запоминай, ты не будешь себя травить. Я об этой дряни наслышан, знаю о возможных последствиях. Необходимости ее принимать у тебя нет, и хватит об этом.

— Это мое тело, Егор, и мой выбор, — она говорит вполне уверенно, а я злюсь, серьезно, блядь, так злюсь.

Какой, нахер, выбор? Какой ее?

— Запоминай, Александровна, есть «мы», и мы вместе, значит и решать будем вместе.

— Ты пытаешься решить за меня, — замечает справедливо.

— Согласен, — киваю, — хорошо, чего ты так испугалась? Так не хочешь ребенка, или перспектива забеременеть конкретно от меня не устраивает? — понимаю, что меня несет, но у меня оправдание есть, веское — я зол.

— Я… Господи, Волков, да очнись же ты, какие дети, какой ребенок, это же все серьезно.

— А я здесь, по-твоему, в куклы, бля, играю?

— Егор.

— Скажи мне, что я, блядь, еще должен сделать, чтобы ты наконец начала мне доверять. Да я облажался, Ксюша, мой прокол, но разве я хоть раз тебя подвел? Я хоть раз дал тебе повод в себе сомневаться? Я дал тебе хоть одно слово, которое бы не сдержал в итоге?

— Е…

Я не дослушиваю, выхожу из машины и шарахаю дверью так, что звук на всю округу разлетается. Похер.

Меня бесит, до гребанного посинения просто раздражает ее недоверие. Ее сомнения постоянные. Решили же, бля, все. Я по полочкам все разложил, объяснил ясно и доступно, а она опять, опять, блядь, мне не доверяет.

Экстренная, мать вашу, контрацепция.

Нахрена, спрашивается?

Я что, блядь, не знаю, что дети от секса бывают, даже если предохраняться? Или повод дал о себе думать также, как о бывшем ее — кретине тупорылом? И ведь наверняка нас снова сравнивает, меня с ним в один ряд ставит. Да где я так накосячить успел, что доверие полное и безоговорочное никак не заслужу?

Что мне сделать, чтобы она наконец поняла, что это не блажь, не минутная слабость. Это одержимость, блядь, потребность в ней, в ее улыбке, в ее тепле. Я без нее дышать не смогу просто, вообще ничего не смогу. Меня же кроет люто с первого долбанного дня, и, если бы она херню не творила, мы бы год этот не просрали так бездарно.

Стою, на улице дубарь, а мне похер абсолютно, в одной рубашке и даже не чувствуется.

За спиной раздается щелчок и звук приближающихся шагов.

— Егор, — маленькие ладошки ложатся на мои плечи, — прости меня, пожалуйста, я испугалась, просто, испугалась.

Я оборачиваюсь резко, перехватываю ее руки, осматриваю свою малышку. Ну хоть пальто додумалась набросить на плечи.

— Замерзнешь, пойдем.