Виктория Победа – Её несносный студент (страница 14)

Глупость какая-то, дурь и ветер в восемнадцатилетней голове.

И да, это приятно, черт возьми, приятно, впервые за много лет не видеть страха и разочарования в глазах заинтересованного в тебе мужчины, вот только проблема в том, что мужчина этот — мальчишка восемнадцатилетний, вбивший себе в голову какие-то совершенно нелепые чувства. И от незрелости своей, от нехватки опыта жизненного, этот мальчишка считает, что даже море ему по колено.

И я все это вслух должна произнести, а вместо этого стою и слова выжать из себя не могу, потому что взгляд этот внимательный, сосредоточенный, насквозь пронизывающий убивает просто, уничтожает последние остатки разума, едва сохранившиеся его крупицы. Я ведь тоже не железная леди далеко, и ничто человеческое мне не чуждо, и вот это тепло, это восхищение в глазах напротив ломает, разрушает годами выстроенную защитную стену. Я ее по кирпичикам собирала, по кусочкам, уровень за уровнем, а он… он одним лишь взглядом пробил в ней огромную такую дыру.

— Егор, ты должен меня сейчас услышать, это…это все пройдет, слышишь, неправильно это и подарки эти, и вообще все неправильно, так…

Мне каждое слово с огромным трудом дается, а Волков словно не слышит, делает шаг ко мне, заключает в кольцо своих рук и утыкается носом в мою макушку, обняв крепко и прижимая к себе так близко, что я слышу, как колотится его сердце. Ну зачем, зачем ты это делаешь, я ведь не могу тебе сопротивляться, с первого дня, с того рокового урока и по сей день, не могу. Должна, по всем законам логики и, наверное, человечности даже, должна оттолкнуть, взять себя в руки, найти силы и слова правильные, а я лишь прижимаюсь сильнее к широкой груди, вдыхая запах все того же парфюма, что и год назад, и погружаюсь в прошлое, в тот день на набережной, когда я так просто позволила себе слабость, поверила в будущее, которого быть не может, просто потому что мы из разных миров и не нужна мальчишке дурному женщина с ребенком.

— Егор…

— Не надо, Ксюш, не старайся, все равно все будет по моему.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — шепчу, практически лишившись голоса.

— С тобой не бывает просто, да, Александровна?

От отстраняется совсем немного, пальцами цепляет мой подбородок, поднимает голову, блокируя даже саму попытку отвести взгляд, и смотрит на меня серьезно, сурово даже.

Просто? Разве может быть просто в подобной ситуации, когда выбор делать приходится между собственными желаниями и совестью, когда сердце жаждет сдаться, а разум твердит, что это ошибка.

— Чего ты боишься, Ксюш, почему тебе так сложно поверить? Я ведь с первой встречи с ума по тебе схожу, и не надо врать, что ничего ко мне не чувствуешь, я не слепой, Александровна. Чувствуешь и хочешь, но боишься. Чего?

— Егор…

— Если ты еще раз напомнишь мне о разнице в возрасте, клянусь, Александровна, по заднице получишь, — он улыбается снова, такой теплой, такой открытой улыбкой, что невозможно просто устоять и даже слова, вроде бы грубые, совершенно не вызывают обиды.

Ну почему? Почему именно его я не могу оттолкнуть, почему именно к нему испытываю то, чего от меня ни один мужчина за пять лет добиться не сумел?

— Это реальность, Егор, тебе восемнадцать лет, у тебя вся жизнь впереди, завтра ты пожалеешь о своем выборе, о взваленной на своей плечи ненужной ответственности в виде чужого ребенка и взвоешь, возненавидишь. А когда ты уйдешь, одной маленькой девочке будет больно, очень больно, потому что она уже о тебе спрашивает, понимаешь? Так не должно быть.

— Не будет этого, Ксюш, я на тебе окончательно и бесповоротно повернут, и намерения у меня вполне серьезные, и дочь меня твоя совершенно не смущает, мы с ней подружимся обязательно.

Ты же хочешь...

Егор

Не верит, по взгляду вижу, что не верит, боится, и понять я ее могу, конечно, но неприятно, чертовски неприятно осознавать, что я настолько в ее глазах ненадежный. И слышать от нее это вдвойне неприятно. Возраст, всегда один и тот же аргумент — гребанный возраст.

Не хочу больше убеждать, не хочу говорить, ведь не услышит она меня, никогда не слышала, а потому я просто притягиваю Александровну к себе и целую, так как хочется и знаю, что не сможет она мне сопротивляться, также как и я не могу. Она, конечно, делает попытку, упирается маленькими ладошками в мои плечи, дергается в желании отстраниться, но я не даю, потому что это выше моих сил, это невозможно просто — отпустить ее, мою Ксюшу, мою Александровну.

«Ну же, детка, не сопротивляйся, ты же хочешь, точно также как и я этого хочешь».

И издав короткий стон, он сдается, как всегда, как это было раньше, не может она этому притяжению противится, а я кайфую просто, от податливости ее, от ответа робкого, от запаха головокружительного и вкуса ее губ. Моя, только моя, потому что я не отпущу, я не позволю просто исчезнуть, не позволю принадлежать кому бы то ни было кроме меня. Она мой наркотик, с самой первой нашей встречи и по сей день, наркотик, без которого я даже дышу с трудом и ломает так, что я сдохну скорее, чем откажусь.

И понимаю вроде, что в руках себя держать нужно, что за стеной там, в комнате, ребенок маленький, а не могу, просто не силах я себя контролировать, потому что Александровна сама ко мне тянется, сама целует, сама обнимает. И как тут не сойти с ума? Как не потерять связь с реальностью?

— Егор… Катя, — словно читая мои мысли, Ксюша шепчет мне в губы и я, наплевав на все на свете, подхватываю ее под бедра, вынуждая обхватить меня ногами, и несу в сторону кухни, не переставая целовать свою Александровну.

— Егор… Волков, мы должны, нужно остановиться.

Сажаю ее на край столешницы, смотрю в глаза и улыбаюсь. Взгляд рассеянный, затуманенный что ли, губы припухшие, щеки румянцем налившиеся. Красивая, она такая красивая, что крышу сносит просто.

Я понимаю, что с каждой секундой, с каждой минутой, проведенной рядом с ней, я все сильнее тону в этой ненормальной, необъяснимой просто зависимости. И мне нравится, мне черт возьми это безумно нравится.

— Хватит, Ксюш, хватит сопротивляться, к тому же ты сама этого не хочешь.

Не позволяю ей ответить, подумать даже, просто целую, потому что это самое верное, самое правильное решение. Я хочу, чертовски хочу, чтобы она себя отпустила, чтобы поддалась нашей общей слабости. И ликую, ведь она и правда не может мне противостоять. Сильнее прижимаю ее к себе, руками скольжу под тонкую футболку и дурею просто от того, какая мягкая, какая нежная у нее кожа. Поднимаюсь выше, сжимаю грудь и едва ли сам не стону от восторга в тот момент, когда со стоном Ксюша откидывает голову назад, разрывая поцелуй и открывая мне доступ к шее, к манящей пульсирующей жилке, по которой хочется провести языком, прикусить зубами тонкую кожу, оставив на ней следы, заклеймив, пометив, обозначив своей.

И я, не сумев отказать себе в удовольствии, делаю это под испуганный писк своей девочки, покрываю поцелуями ее шею, всасываю нежную, покрывшуюся крупными мурашками кожу, чувствуя, как дрожит моя Александровна. Вкусная, нереальная просто, такая сладкая, что нет у меня сил от нее оторваться и прекратить это безумие. Хочу ее, хочу до такой степени, что рука сама спускается вниз и ныряет под резинку спортивных штанов.

— Егор, не надо, слышишь, это…

— Ты же хочешь, ты точно также меня хочешь, — прерываю ее, не хочу слышать очередное «это неправильно», потому что все правильно, именно так правильно. — Раздвинь ножки, детка, ну же…

— Не надо, я не могу так, Егор, — произносит сипло, а в глазах коктейль из страха и желания подчиниться.

— Надо, малышка, — просовываю руку меж сжатых бедер и касаюсь влажной ткани трусиков. Мокрая, она черт возьми, мокрая и готовая, для меня. Хочет меня и сопротивляется, очевидное отрицает, ну что за женщина.

Она смотрит на меня испуганно, все еще сжимая бедра, но уже не так плотно, размыкает пухлые губы и вздрагивает испуганно, когда я надавливаю чуть сильнее прежнего, очерчивая контур ее нежных губ.

Нет… не надо… — упираясь ладонями в мои плечи и едва ворочая языком, она делает еще одну попытку отпрянуть, но я не позволяю, крепко удерживая ее за талию свободной рукой.

— Ну чего ты, чего ты боишься, Ксюша, тебе же нравится, когда я делаю так…

Мягко скольжу подушечками пальцев меж раздвинутых ног, поглаживая, очерчивая круги, а потом и вовсе отодвигаю тонкую ткань совсем простых наощупь трусиков, дурея от одной лишь мысли о том, как стяну с нее эти ненужные штаны, и…

Блядь, нельзя, нельзя об этом думать, иначе сорвусь нахрен.

Жадно, с какой-то совершенно маниакальной необходимостью наблюдаю за ее реакцией.

— Боооожее, Егор…

Длинные пальцы сжимаются на моих плечах, ногти впиваются в кожу до боли, а мне все равно, потому что реакция моей девочки просто крышесносная, чистый, ни с чем не сравнимый кайф. Александровна замирает на секунду, даже дышать перестает, а затем, с выражением чистейшего удовольствия на лице, начинает постанывать, кусая припухшие губы и явно потерям над собой всякий контроль, чем окончательно меня добивает, размазывает просто.

— Вот так, моя хорошая, вот так, детка.

— Боже, боже, боже, — стонет, отчаянно мотая головой и остервенело, кусая манящие губы, вздрагивает и содрогается всем телом, а я едва успеваю накрыть ее губы, ловя рвущийся наружу, протяжной стон.