Виктория Платова – В тихом омуте… (страница 9)
– А ты – меня. Зачем ты все-таки пришел?
Он поцеловал меня:
– За этим.
Теперь поцелуй получился если не страстным, то вполне правдоподобным, и я почти сдалась.
– Хорошо. Только не будем торопиться.
– Не будем, – легко согласился он.
Говорить больше было не о чем, и мы лениво целовались. Пока не раздался требовательный звонок в дверь.
– Ты кого-то ждешь? – спросил Марик.
– Да. И ты очень удивишься, – весело ответила я. Все становилось на свои места.
Я пошла открывать.
На пороге стояла Венька.
– Что случилось? – спросила она трусливо-независимым тоном.
– А где второй?
– Внизу на лавочке сидит.
– Трогательное единение. Кстати, почему ты прислала именно Марика? Могла бы проконсультироваться со мной – ненавязчиво… Узбек мне нравится больше.
– Извини, я не знала, – никаких следов раскаяния. «Далеко пойдешь, девочка, Москва и создана для таких, как ты».
– Не знала и приняла волевое решение прислать этого рохлю? В следующий раз пусть читает Карнеги – «Как добиваться успеха и приобретать друзей».
– Не волевое решение, – нагло сказала Венька, – спички тянули. Марик вытащил длинную.
Я ударила ее по лицу, удар получился смазанным и неубедительным. Как всегда. Тренироваться надо.
– Забирай его, и пошли вон из моего дома. К чертовой матери!
И тогда произошла удивительная вещь – она вдруг громко рассмеялась, запрокинув голову. Она смеялась до изнеможения, а потом села на пол и посмотрела на меня – снизу вверх:
– Значит, с соблазнением тухляк?
– Именно. Радует только то, что он тебе не изменил.
Я подошла к двери комнаты и чуть приоткрыла ее:
– Марик! С вещами на выход, дорогуша! За тобой приехали…
Венька все еще сидела на полу и все еще смотрела на меня – снизу вверх.
– Стало быть, с Фариком лыка уже не в строку?
– Не в строку. Никогда бы не подумала, что Ташкент – это кузница таких сучек…
В прихожей, с видом побитой собаки, появился одетый и аккуратно причесанный Марик. Он нерешительно остановился рядом с Венькой. На меня он даже не смотрел.
– Попрощайся с тетей, – повелительно сказала она.
– Извини, – выдавил из себя Марик.
– Бог простит, – только и сказала я, хотя больше всего мне хотелось врезать ему по морде. – Кстати, по ходу пьесы можешь прихватить с собой и свою Мессалину.
– Кого это? – удивился не очень образованный Марик.
– Меня, – пояснила Венька.
– Ага. Свою сучку-подружку, – подтвердила я.
Марик в растерянности стоял между мной и Венькой.
– Иди. Я сейчас.
Послушный Марик притворил за собой входную дверь. Мы остались одни.
– Ну? – спросила я.
– Можно я останусь?
– Что?!
– Ты мне ужасно нравишься, – Венька обезоруживающе улыбнулась. – Можно я останусь?
– Думаю, тебе вполне хватит твоих мужиков…
– Ты не понимаешь… Они – это я. А я здесь – совсем одна… Я согласна, глупо как-то получилось…
– Глупо?! На что вообще ты рассчитывала?
– Я же говорила тебе… Мы бы могли работать вместе… Ты ведь совсем не знаешь меня…
– Уже знаю. Уходи.
…Она осталась.
И в четыре утра, измотанная легким кухонным трепом, покоренная сногсшибательными перспективами, кажущимися вполне реальными в час Быка, – я не устояла, я согласилась.
«Вот паинька, профессионалы не должны кобениться, профессионалы должны соглашаться».
…Сразу же оказались востребованными полузабытые, уже ненужные мне телефоны; к ним добавились другие, добытые Венькой и тоже жизненно необходимые. За два месяца она, как ни странно, получила несколько заявок на рекламу, пропихнула три синопсиса на конкурс журнала «Киносценарии». Мы выиграли, огребли чисто символическую премию и расплывчатое обещание запуска на «Мосфильме».
Фарик устроился репортером криминальной хроники в газету к своему двоюродному брату, осевшему в Москве после ферганской резни.
Марик же, с его безмятежным лбом, влип в какую-то сомнительную полукриминальную контору, обзавелся джипом и подарил Веньке роскошную штатовскую визитницу.
Визитница оказалась не последним делом – по вечерам Венька заседала в Доме кино и мастерски снимала охочих до приключений малопрактикующих кинематографистов. Нюх у Веньки был собачий, она сразу же определяла перспективы людей, отсеивая праздношатающихся, не связанных с кино и телевидением мужичков.
Она уже знала киношные и телевизионные кланы, легко ориентировалась в расплодившихся, как кролики, рекламных агентствах и так же легко получала там заказы на ролики.
Мне оставалось только получать деньги и, поплевывая, писать идиотские слоганы.
Погибший, но не забытый Иван вдруг воплотился в Веньке с такой силой, что мне иногда казалось – уж не удачно ли он, проскочив вне очереди, реинкарнировался в этой ослепительной, с железной хваткой провинциалке.
Впрочем, я никогда не была буддисткой, я не верила в переселение душ.
И никогда не была у Веньки на «Алексеевской».
Чаще всего именно она паслась у меня в Бибиреве. В ванной появилась ее дорогая косметика, в комнатах были небрежно разбросаны ее дорогие вещи, которые я педантично складывала на уже отведенную ей полку в шкафу.
Шкаф был куплен на деньги, полученные за рекламу мыла, – это мыло я ненавидела.
Веньке же было плевать на эту рекламу, мыло, отведенную полку – и со временем получилось так, что все мои аскетичные свитера и рубахи пропитались ее дорогущей туалетной водой – эту туалетную воду я тоже ненавидела.
Устав сражаться с ее безалаберностью и смирившись с тем, что она оккупировала – совершенно незаметно для меня – мой дом, я заказала ей дубликат ключей и предоставила право делать в нем что угодно…
И для начала она изменила цвет глаз.
Я заметила это сразу, но решилась спросить только тогда, когда были выслушаны все ее потрясающие истории о новом малобюджетном проекте кинопроизводства на студии Горького.