Виктория Платова – 8-9-8 (страница 15)
– Если посчитаешь нужным.
– Там не очень интересно.
– Тогда не пиши.
– А если и в жизни ничего интересного не происходит?
Фэл похожа на маленький заводик по производству телячьих нежностей: она ласково ерошит Габриелю волосы и целует в обе щеки и еще в подбородок, «никогда так не говори, дорогой мой! Жизнь не может быть неинтересной, нужно только присмотреться повнимательнее. Ведь столько замечательных вещей вокруг!»
– Мороженое, – тут же вспоминает Габриель.
– Мороженое, да, – подтверждает Фэл. – Мороженое делает жизнь вкусной. Какая жизнь тебе понравилась бы больше – ореховая, ванильная или земляничная с добавлением киви?
– Мне нравится фисташковое… И чтоб оно слегка подтаяло.
– Отлично. Думай о жизни, как о фисташковом мороженом.
– Я попробую. Еще было бы здорово уплыть куда-нибудь.
– Здорово, да! Однажды я путешествовала на океанском лайнере.
– Не в Америку?
– Нет.
– А собираешься?
– Все рано или поздно собираются в Америку, – философски замечает Фэл. – Но я уже была там. Ездила в одну обсерваторию в Чили… Чили – тоже Америка, только Южная.
Габриель в курсе дела, он неоднократно видел Чили на карте, это очень узкая страна, похожая то ли на нож, то ли на морского угря. Она находится в спасительном отдалении от той Америки, в которой существуют банки, казино и черные костюмы с белыми шляпами и куда намылился Кинтеро с дружками. Вдруг Фэл взбредет в голову поехать в
– А в большой Америке… Не Южной… Там есть обсерватории?
– Ну конечно. Там очень хорошие обсерватории.
– Но они ведь нисколько не лучше, чем та, в которой ты работаешь? Или та, в Чили… Ведь не лучше, правда?
– Мне трудно сравнивать. – Фэл вполне серьезно отнеслась к вопросу Габриеля. – Но говорят, что оборудование там первоклассное.
– «Говорят» – еще не значит, что так оно и есть.
– Какой же ты забавный! – Еще один повод растормошить и поцеловать Габриеля найден. – Тебе нравится фисташковое мороженое, но совсем не нравится Америка, так?
– Думаю, что делать в Америке совершенно нечего, – мрачно произносит Габриель. – Если ты, конечно, не собираешься играть в казино или… Или грабить банки.
– Не собираюсь, честное слово! Но когда я говорила об океанском лайнере, я имела в виду обыкновенный круиз. Пять портов за десять дней, полный пансион и стюарды, похожие на римских легионеров, – все до единого. Я была туристкой.
– А я до сих пор никем не был. И нигде. Еще я люблю книги…
– Так я и думала. Ты – большой молодец.
Молодец, а никакой не недоумок – если бы это услышала Мария-Христина, то сразу прикусила бы язык!.. Ох, уж эта Мария-Христина! В противовес зеленому лужку-Фэл сводная сестра предстает перед Габриелем угрюмым плато, усеянным подлыми ядовитыми колючками, торчащими из земли корневищами, насмешливыми грудами камней. Еще никому, кроме
– Ты не очень нравишься моей сестре, – сдает Марию-Христину Габриель.
– Полагаешь, мне нужно напрячься, чтобы понравиться ей?
– У тебя все равно ничего не получится… Она всегда такая – ей никто не нравится…
– Честно говоря, и я от нее не в восторге. – Фэл нисколько не расстроена от сказанного Габриелем. – Ничего, что я так говорю? Может, ты переживаешь из-за нее?
– Нет.
Фэл разглядывает Габриеля с таким любопытством и жадностью, как будто он – первый мальчик, который встретился ей на пути и к которому она подошла достаточно близко. Так близко, что расстояние измеряется сантиметрами (как радиоволны), а иногда исчезает совсем. Что, если и правда – первый? Это обстоятельство необходимо немедленно прояснить.
– У тебя есть дети?
– Нет, – просто отвечает Фэл.
– Почему?
– Не знаю. Так получилось. Раньше я не задумывалась над этим…
– А сейчас?
– И сейчас не задумываюсь.
– А у тебя есть знакомые среди детей?
– Погоди-ка… У меня есть знакомый продавец птиц, и я неплохо знаю его подопечных… У меня есть знакомый фотограф и знакомый репортер криминальной хроники… Про кошек я тебе уже говорила, упомяну еще и собаку, щенка бассет-хаунда. А дети… Нет, знакомых детей у меня нет. Кроме одной девочки, дочки фотографа. Но она такая толстая, противная и глупая, что можно смело сбросить ее со счетов. Ты – мой первый знакомый ребенок, малыш.
Из всего приведенного теткой списка Габриеля особенно интересуют щенок бассет-хаунда и продавец птиц
То, что трудно понять Габриелю: у его отца был сын, был с самого начала, – но как разговаривать и как жить с ним, как любить, его отец не знал. Фэл – совсем другое дело. Хоть у нее и нет опыта общения с детьми – справляется она довольно хорошо.
Настолько хорошо, что к родным, ожидающим их у выхода с кладбища, они подходят, крепко держась за руки: вернее, это Габриель цепляется за Фэл. При виде столь душещипательной (по-другому не скажешь!) сцены единения Мария-Христина хмыкает, а мама недовольно поджимает губы. И лишь
Книжник Габриель так и не выучился искусству читать по губам. Особенно – по недовольным и старательно уложенным, как кухонные полотенца в шкафу: между ними обычно прячутся бабушкины письма (
Вряд ли пряник.
Глаза Марии-Христины гораздо более красноречивы: попался на крючок, недоумок? И когда только она успела обработать тебя, эта английская сучка? А впрочем, ничего удивительного, вы оба – жалкие уродцы, нетопыри, гиены в зоопарке и то выглядят симпатичнее. Эта новая родственница – сегодня она здесь, а завтра нет ее, а мы – всегда рядом, так что хорошенько подумай, братец.
Никому, кроме Габриеля, не нравится Фэл, никто не торопится пригласить ее помянуть усопшего, никто не говорит ей: «В этот скорбный день мы должны быть вместе». Все думают только о том, что она претендует на часть какого-то мифического наследства.
Габриель уверен: Фэл не охотница за наследством.
И оттого он сжимает ее руку еще крепче. И не слишком-то прислушивается к тому, что говорят взрослые.
– Вы устроились где-то в городе, Виктория? – Мама сама любезность. – Если да, то это не очень хорошая идея… Мы ведь родственники.
– Я остановилась у своих старых друзей, так что не стоит волноваться.
– Вы нисколько не стеснили бы нас.
– Я понимаю, но…
Старые друзья Фэл. Что это еще за старые друзья? Очередной фотограф, очередной репортер криминальной хроники, очередной щенок бассет-хаунда, а, может, не бассет-хаунда – фокстерьера (весельчаки-фокстерьеры всегда нравились Габриелю).
– Конечно, ты нас не стеснишь, – встревает в разговор Габриель. – Ты можешь занять любую комнату! Ту, где живет бабушка, когда приезжает к нам. Сейчас ее нет…
– Бабушкина комната – это бабушкина комната, – одергивает мальчика мать. – Мы должны хранить ее в неприкосновенности. Вы уж извините, Виктория…
– Но сейчас-то бабушки нет, – Габриель едва не плачет.
– Нет, но комната здесь ни при чем. Мы и сами туда не заходим. У старых людей свои причуды, и нужно относиться к ним снисходительно…
– Не стоит беспокоиться обо мне.
Фэл хочет отстраниться, отнять свою руку от ладони Габриеля – не тут-то было!..
Во рту матери перекатываются мелкие монетки, разноцветная тесьма путается, а виды Триеста не предвещают путешественникам ничего хорошего; позже, когда английская сучка уберется на свой вонючий остров, Габриелю будет устроена самая настоящая экзекуция: «Ты выставил нас в дурном свете, несносный мальчишка, ты вел себя отвратительно! Зачем ты устроил этот скандал, да еще в день похорон отца?!»
Но с Фэл мать соблюдает приличия:
– Я всего лишь хотела сказать, Виктория, что комната моей матери – не единственная. Вы вполне можете занять кабинет.
Габриель что есть силы сжимает руку Фэл – «соглашайся!».