Виктория Орлова – Порог тривиальности. Сказки (страница 4)

Ага, думаю, значит, все-таки смерть. То есть, говорю, ты меня пришла уговаривать жизнь отдать за счастье человечества? А как же личное мое счастье? Клава как? Да кто ж, отвечает, на жизнь твою покушается? Всего-то и надо – Дедушке Морозу немножко помочь. Да ладно, говорю, хорош мне тут заливать! Дед Мороз, он же волшебник! Неужто сам не справится? Гляжу, у Снегурки из глаз слезы ручьем, аж сталактиты от них на полу намерзают. Или сталагмиты. Ну, сосульки такие, если кто не знает, только снизу вверх которые. Плохо, говорит, Коля, с дедушкой. Совсем плохо. В запое он. Потому и с погодой такая ерунда.

И рассказывает мне вот какую историю. Как Аэрофлот рейс из Зимбабвы открыл, притащилась к нам из Африки БМВ, Блэк Мэджик Вумэн то есть, Черная Волшебная Женщина. По-простому, Баба Жара. То ли скучно ей там стало, то ли королевство маловато показалось, никто не знает. Притащилась, в общем, и поселилась на торфяниках. Пока лето было, вроде она тихая была. А зима настала – кинулась к Деду Морозу: холодно, мол, помираю совсем. Дед поглядел – мерзнет женщина, сжалился, не стал сильные морозы включать. А та дальше жмет – снегу, мол, много. Дед и снегу поменьше сыпать стал. А Жара не унимается – давай, говорит, лето пораньше. Ладно, в тот год весну в середине февраля запустили. Лето жаркое устроили, торфяники загорелись. Дед кашлял, кряхтел, потел, но терпел – надо, мол, заморскую гостью уважить. А как осени черед пришел, она опять за свое – давай, говорит, дедушка, вовсе зиму отменим. Ну, тут, конечно, Дед Мороз осерчал. Не нравятся, говорит, наши порядки – никто тебя не держит, вертайся в свою Африку, там тебе самое место и градус подходящий. А Баба Жара, коварная, обратно-то возвращаться не хочет – уж больно ей места наши нравятся – простор, пигмеи не бегают, от носорогов уворачиваться не надо и воды сколько хочешь! И вот она что удумала. Пришла к Дедушке, вроде попрощаться, и бутылочку с собой принесла – отведай, говорит, нашего, африканского самогону, улетаю, мол, так чтобы помнил меня. Дед, простая душа, на стол капусточку, снежки соленые, ну, все, что положено – проводить с честью.

– Тут и понеслось, – всхлипнула Снегурка, – Как сели они, так он до сих пор и пьет. Сначала, вроде, еще держался – старик-то он крепкий – за погодой следить успевал. А теперь вовсе спился. Ничего ему не надо. Проснется, бороду из капусточки поднимет, а эта ведьма черная ему опять самогону своего заморского подливает. Он жахнет – и снова в капусточку. А она тем временем погодой рулит. Так рулит, что скоро у нас тут бананы вырастут. Торфяники уже и зимой дымятся. Бывает, Жара отлучится куда, дед очнется, поглядит вокруг, ужаснется, махнет рукавом – сразу морозы и снег. Но он же не в себе, поэтому снежище – девятиэтажки заваливает, морозище – деревья ломаются. А Жара как вернется – тут же ему – рраз! – стопочку – и все по новой.

– Ой, Коля, – тут Снегурка прямо завыла – не знаю, что будет, если ты не выручишь.

– Да почему я-то? – снова спрашиваю.

– Да потому что, – говорит, – все в голос твердят, что ты средство волшебное имеешь и потому никогда не пьянеешь! Вот Деду бы твое лекарство, а? А то, Коля, я прямо боюсь, что скоро мы все тут вымрем, одни тараканы останутся – они, сам знаешь, вечные, их никакой дуст не берет, а уж погода им тем более до лампочки. А не поможешь – прямо тут растаю, чтоб не мучиться.

Верно, есть у меня средство – от него я после любой пьянки всегда своим ходом до дому дохожу и похмелья не знаю. Все мужики мне завидуют, интересуются, что за секрет у меня такой, да только я его никому не выдаю. Боюсь, силу потеряет.

Но тут дело такое, и правда надо помочь – что ж я, зверь какой? Пришлось вставать, собираться. Сначала думал налысо побриться, чтоб как Брюс Виллис. Но Снегурка сказала, что это необязательно. Потом решил хотя бы щетину сбрить. Но что-то мне лень стало, да и некогда же. Расчесал кудри пятерней, оделся потеплее – и пошли мы в гости к Деду Морозу.

Шли недолго, да и не шли, в общем-то. Снегурка рукавицей махнула – и очутились мы у порога Морозова терема. Заглядываем в окошко – а там… дым коромыслом: Мороз сидит, качается, тулуп распахнут, шапка набок съехала, борода во все стороны топорщится, морда вся в капусте, нос красный ярче лампочки Ильича светится. А напротив сидит она – Блэк Мэджик Вумен, натуральная Баба Жара – черная вся, в перьях разноцветных, грудь… моя Клавка с ее четвертым размером по сравнению с ней – Кейт Мосс мосластая. В общем, стрррашная – глаз не оторвать! Тряхнет она плечами, глазами поведет, улыбнется слегка – Мороз аж тает. Прям на глазах тает – течет с него так, что весь тулуп мокрый, кожа да кости от старика остались. Стою, смотрю на нее во все глаза, шевельнуться не могу. Вдруг кто-то мне по шее как треснет! Я хрясь в стекло лбом! Звон пошел!

На звон Баба Жара выскочила. Зыркнула на меня, ухмыльнулась, за шиворот – и в хату. К стенке меня прижала, жаром пышет, я аж вспотел – и спрашивает: ты кто, мол? Чего приперся? Я ей, само собой, начинаю заливать, что, дескать, сам не знаю, ехали с товарищем через лес из рейса, махнул стопочку, как он меня за рулем сменил, а дальше не помню. Очнулся здесь, под окном. Оглядела она меня еще раз и говорит: ладно, пойдешь со мной, будешь делать, что скажу. И в комнату к столу ведет. Дед меня как увидел – обрадовался: садись, говорит, земляк, гостем будешь, на троих сообразим. А Баба Жара ухмыляется, самогон свой ядовитый разливает. Давайте, говорит, мужики, за мое здоровье. Дед, не глядя, стопку опрокинул – и в капусточку. Жара сидит, на меня глядит. Ну, говорит, пей. А мне чего-то так страшно сделалось – чувствую, последняя это стопка. Но отступать-то некуда. Перекрестился я мысленно и жахнул.

И стало мне жарко-жарко, весело-весело. Сижу, улыбаюсь, гляжу на БМВ и кажется мне – нет на свете ее прекрасней. Чувствую, надо бы встать, обнять ее покрепче, да поцеловать в уста фиолетовые. А сил нету. И тут опять окно зазвенело. Жара зырк туда, а я волю в кулак собрал и говорю: не иначе, напарник меня по следам нашел. Она посмотрела на меня подозрительно так. Ладно, говорит, будете тут на троих соображать, а то я задолбалась с вашим старым валенком время тратить. Дел, говорит, по горло, территорий неосвоенных – шестая часть суши, а я тут с ним прохлаждаюсь. Сиди, говорит, ровно, никуда не выходи, а то зажарю. И так оскалилась, что я ей безоговорочно поверил.

Выскочила Баба Жара из терема, а я сижу как приколоченный. Помню, главное, что есть у меня тут дело неотложное, а какое – забыл после зелья заморского. Тут Снегурка влетела да как заорет:

– Что ж ты, Коля, сидишь, доставай свое средство волшебное скорее, спасай дедушку!

Вспомнил я, зачем пришел. Напрягся из последних сил и носом в рукав свитерка своего рабочего уткнулся. Вдохнул поглубже – сразу протрезвел. Схватил деда за шиворот, из капусточки вынул – и тоже в рукав свой носом. Всхрапнул Мороз, голову поднял. Мутным взглядом терем обвел, Снегурку увидел (а может, и двух Снегурок, уж больно удивился при этом), потом меня. Снова рукавчик мой занюхал. И тут уж окончательно в разум пришел. Снегурушка, говорит, что это со мной? Снегурка зарыдала, к деду кинулась, все ему рассказала. Нахмурился Дед. А Снегурка причитает: вот-вот Жара вернется, что делать будем? Да ничего особенного, отвечает Мороз, экстрадируем в исконные места обитания, торфяники погасим и погоду налаживать возьмемся. А то скоро Новый год, а люди снега еще толком не видели.

Тут и Жара заявилась. Увидала, что Мороз на своих ногах стоит, засуетилась, за бутылкой потянулась. Но Дед под лавкой уже посох свой нашел, наставил на нее и говорит: убирайся, откуда пришла, чтоб ноги твоей тут у нас не было. Хмыкнула тут Баба Жара, глазом красным сверкнула: айл, говорит, бибэк. Заклинание какое, что ли…

И исчезла, как не было ее.

В тереме сразу холодрыга образовалась, я аж затрясся весь. Дед со Снегуркой меня на радостях обнимать было кинулись, да вовремя остановились. Мы, говорят, коли тебя разок обнимем – все, можно закапывать, заледенеешь к чертовой бабушке. Да я, в общем, и не настаивал. Только попросил их, чтоб домой меня скорей вернули, а то мне на работу с утра. Не вопрос, говорят. Только ты, Коля, уж сделай милость, свитерок свой волшебный нам подари – мало ли, вдруг Жара вернется, так чтоб уж наверняка. Ну, я что ж, отдал. Жалко было, конечно: свитерок-то этот я года три на себе носил, не снимая, оттого и сила духа в нем такая волшебная образовалась. Но ради такого дела – куда деваться, надо.

Утром проснулся я в своей кровати. Свитерка заветного, верно, нет на мне. А на тумбочке у кровати коробочка стоит хрустальная, зайчики солнечные по стенкам гоняет. Открыл я коробочку – а в ней колечко, брильянтами усыпанное. А под коробочкой – записка: мол, это Клаве подаришь, как предложение делать будешь. И подпись: Д. М. и Сн.

Значит, думаю, не приснилось. За окно глянул – там зима, как полагается, и снег идет, пушистый-пушистый. Собрался я и к Клаве пошел.

Пить, конечно, бросить придется. Без свитерка-то оно не алё. Да и Клава против.

А BMW я покупать передумал. Ну ее, эту BMW.

Про Селедку

Жила-была Селедка. Селедка и селедка. Как все. Их таких в море штук пятьсот плавало. Косяком. И выловили их тоже косяком. И в бочку запихали под засол. Там наша Селедка замуж и вышла. И даже вместе с мужем переехала в банку пресервов. А в банке рядом с ними жила одна такая… фифа… глазки свои мутные закатит и все норовит посторониться. Понятное дело, ничего у нее не выходит, но намерение прям ясно прочитывается по рыбьим ейным губам, которые она все время брезгливо поджимает. Наша Селедка из простых была, ей этот, прости господи, снобизм категорически не по душе был. И все она мечтала соседке нос утереть. Тем более что муж что-то часто налево, где эта снобиха лежала, коситься начал. Да как утрешь-то, когда и не повернуться?