Виктория Орлова – Фея на районе (страница 1)
Виктория Орлова
Фея на районе
Глава 1
Петрова звонит мне в восемь утра в воскресенье и тоном, не терпящим возражений, заявляет:
- Сегодня едем к Сергеичу на дачу, форма одежды парадно-выходная, штаны удобные, но стильненькие, и вообще, оденься прилично. Заеду через час, чтоб была готова. До встречи, – и вешает трубку.
Петровой наплевать, что у меня единственный выходной: с понедельника по пятницу я вкалываю в офисе специалистом нереально широкого профиля. Должность моя пафосно именуется офис-менеджер, но так-то я простая секретарша с околонулевой зарплатой. Кроме того, для денег и радости подрабатываю переводами с французского. Потому в субботу тоже встаю рано – утром голова лучше работает. И только воскресенье – это святое. В воскресенье я позволяю себе поваляться подольше. И тут Петрова. Какая дача, мне завтра на работу к девяти! И кто такой этот Сергеич? Я не знаю его!
Все это я мысленно выкрикиваю в трубку, пока принимаю душ. Конечно, я бы сказала это Петровой и вслух, но она же не стала меня слушать! И когда приедет, не станет. А если я не буду готова, начнет нудеть, что нельзя же все время работать и спать, надо же когда-нибудь отдыхать по-человечески и знакомиться с нормальными людьми. Продолжительность нотации напрямую зависит от того, сколько я еще буду копаться. Если совсем немножко, то и нотация будет коротенькая, а коротенькую нотацию от Петровой я как-нибудь вытерплю. Все-таки она моя единственная подруга. Так уж вышло.
Выскакиваю из душа, не успев как следует обтереться, потому что в прихожей верещит телефон – так, что, кажется, скоро надорвется. У меня в квартире старый телефон, дисковый еще. И звук у него такой противный, что я бы его выключила навсегда к чертовой бабушке. Кому вообще нужен этот антиквариат, когда весь мир уже перешел на смартфоны. Но нельзя – хозяйка считает, что так дешевле. Понятное дело, звонит она всегда рано утром – у нее бессонница, а я гарантированно дома.
Эмилия Макаровна утверждает, что давно забыла, сколько ей лет, потому что лет двадцать назад перестала стареть. Если это правда, то ей уже перевалило за сотню, потому что выглядит она на весомые восемьдесят, несмотря на замысловатые шляпки с вуалями и выразительный макияж индейского вождя перед военным походом.
После дежурной фразы: «Скоро срок платежа, милочка, вы не забыли?» - она каждый раз долго пилит меня по поводу порядка в квартире:
- В прошлый раз в ванной был сырой пол и грязное зеркало. Так не годится. Вы клялись мне, что будет идеальный порядок!
Тут полагается просить прощения и обещать, что это не повторится, после чего звучит вторая дежурная фраза: «Вот я в вашем возрасте…» - и Эмилия Макаровна минут на пятнадцать-двадцать погружается в воспоминания.
Большую часть своей жизни старуха Каргина служила в театре – по ее уверениям, она была лучшей костюмершей за всю историю Города. И, конечно, на ней женился местный принц – звезда нашего драматического. Двадцать лет они прожили в любви и согласии, а потом, во время очередного отпуска у моря, Эмилия познакомилась с одним миллионером из Москвы и влюбилась. Закрутился роман, она объявила мужу, что уходит от него, муж от отчаяния запил и бросился в море во время шторма, завещав ей просторную квартиру и внушительные сбережения. Потрясенная его гибелью, Эмилия расторгла помолвку с миллионером и вернулась в Город в статусе вдовы.
С тех пор она свято хранит память об этом прекрасном человеке, которого не ценила при жизни, проживает в его квартире и сдает мне свою собственную.
(Мамина подруга божилась, что было совсем наоборот: это звезда влюбился в какую-то шансонетку и, отписав законной супруге квартиру и солидные сбережения в качестве отступного, сбежал с новой пассией в неизвестном направлении. Но кто я такая, чтобы разрушать заботливо выстроенную Эмилией Макаровной версию подходящей ей реальности).
Закончив мемуар, она возвращается в реальность текущую и сурово предупреждает:
- Еще один такой случай, и можете искать себе другую квартиру.
И я снова обещаю, что это не повторится.
Вы, пожалуйста, не думайте, что у меня такой уж беспорядок – напротив, я очень стараюсь, чтобы хозяйке не к чему было придраться. Но она все равно находит – похоже, ей просто приятно напоминать мне, что я здесь на птичьих правах. И это правда – у нас с ней даже договора нет.
Сегодня Эмилия Макаровна, против обыкновения, сама любезность. Она даже здоровается и интересуется моим самочувствием. Это заставляет меня насторожиться – и правильно. После того, как я сообщаю, что со здоровьем у меня полный порядок, голос старухи Каргиной становится приторным до омерзения:
- Тогда вам, милочка, не составит труда в течение двух недель найти себе новое жилье. А в этой квартире будет жить мой племянник Петечка из Талды-Кургана.
И она еще минут десять рассказывает, какой распрекрасный младенчик был Петечка в раннем детстве, когда она однажды ездила в гости к сестре. Хотя я ее не спрашивала. Ни о чем, даже о том, какого черта она так со мной поступает, несмотря на то что вот уже три года я каждый месяц исправно отдаю ей половину зарплаты. Впрочем, зарплата у меня такая, что на половину не снимешь даже комнату в коммуналке, так что Эмилия Макаровна понимает: с ее стороны сдавать мне квартиру за такие деньги – чистая благотворительность.
Петрова, правда, считает, что она мне доплачивать должна за то, что я каждый день выслушиваю ее мемуру. И что я в любой момент могу переехать к самой Петровой, у которой роскошные апартаменты в новом жилом комплексе с видом на реку. Но я не хочу – мама всегда говорила: не одалживайся у друга, если не хочешь его потерять.
Пока Эмилия Марковна поет дифирамбы неведомому Петечке, я рассеянно сушу волосы полотенцем, плечом придерживая возле уха тяжеленную трубку. Наконец, на том конце раздается «Танец маленьких лебедей» – мобильник у нее все-таки есть, для входящих. Хозяйка вскрикивает:
- Ах, кажется, это он звонит! – и, не попрощавшись, бросает трубку к вящему моему облегчению.
Талды-Курган, боже мой, думаю я, пока варю кофе. Где это вообще? Впрочем, неважно, где. Не в этом дело. Дело в том, что я никуда не еду. О чем и сообщаю Петровой, когда она стремительно врывается в дверь, сбрасывает курточку прямо на телефон, вихрем проносится на кухню, плюхается на мою любимую табуретку, наливает себе кофе (черный, без сахара) и открывает рот, чтобы приступить к нотации. Тут я быстро выдаю историю про хозяйку, Талды-Курган и Петечку. Петрова закрывает рот. Прихлебывает кофе. Смотрит на меня. На часы. За окно. Снова открывает рот и произносит своим фирменным тоном:
- Мне на Петечку плевать. В понедельник возьмешь отгул и найдешь себе квартиру. А сегодня на дачу. Старшие тебя ждут.
Спорить с Петровой у меня не хватает духу.
Всю дорогу Петрова, к моему изумлению, молчит. Молчащая Катрин – это нонсенс, так вообще не бывает. Но сегодня, видимо, какой-то волшебный день. Она молчит и даже не критикует мои штаны, выкопанные, можно сказать, со дна комода. А я-то думала, всю дорогу ворчать будет – Петрова в жизни такое не наденет, в ее картине мира джинсы с вышитыми гладью цветами по бокам – отстой. Но таких шмоток, которые Катрин сочла бы стильненькими, у меня отродясь не водилось. На работу я хожу в строгом костюме (у меня их два, чтоб совсем уж не засохнуть, один брючный, другой с прямой юбкой средней длины), а в прочих торжественных случаях, вроде субботней прогулки, надеваю любимые клеши, которые Петровой категорически не нравятся.
Ей хорошо, у нее фигура. А у меня недоразумение. Что ни надень – все как на вешалке. В школе меня дразнили макароной, и с тех пор мало что во мне изменилось. Петрова, впрочем, уверяет, что завидует мне, потому что ей постоянно приходится сидеть на диете, а я могу себе позволить жрать все на свете. Но мне не хочется жрать все на свете – я вообще есть не очень люблю. Разве что мороженое. Мороженого я могу сколько угодно слопать. Даже когда Петрова везет меня в неизвестном направлении и загадочно молчит. Поэтому , завидев тетку с тележкой хладокомбината, предлагаю ей остановиться и купить по стаканчику. Но она делает вид, что не слышит, и продолжает молчать. А я продолжаю думать о мороженом и пялиться в окно.
Город готовится к зиме. Дворники деловито сметают с тротуаров последнюю желтую листву, деревья ёжатся голыми ветками, голуби, нахохлившись, толкутся возле пустых скамеек, бродячие собаки греются на колодцах теплотрасс. Солнце периодически выглядывает из-за туч и ласково гладит прохожих по непокрытым еще головам. Прохожие поднимают глаза, щурятся и благодарно улыбаются в ответ.
Впрочем, непокрытых голов уже не слишком много – солнце солнцем, а ветер студёный, простыть недолго. Я вот, к примеру, в шапке. Петрова и её тоже ругает, говорит, несолидно. А мне нравится – объёмная, с большим пушистым помпоном. Вся моя шевелюра в нее отлично помещается. И ушам тепло. Правда, в машине тепло и без шапки. Журчит какая-то музыка. Молчит сама Петрова. А на улице холодно, и, наверное, скоро пойдет снег. Вот бы вместо снега выпало мороженое, думаю я. Закрываю глаза – и представляю, как наш город засыпает мороженым. И пусть оно будет разное, ладно? – прошу я кого-то, кто наверняка меня не слышит. Фисташковое пусть будет, и шоколадное, и ванильное. И пусть падает с неба крупными хлопьями. А мы будем задирать головы, открывать рты и ловить эти хлопья языком. Они будут таять, и мы будем таять от счастья…