Виктория Ман – Гор (страница 42)

***

— Вам пора.

Кланяется Тодо:

— Благодарю, господин, за оказанную мне честь служить у вас.

Князь не ведет и бровью. Шелест задвигаемых сёдзи. Лишились деревья одеяний в преддверии морозов, что уже прихватывают по утрам корочками лужи.

Малочисленные вещи пакуются быстро. Знакомые коридоры, заученные повороты. Учебная комната теперь пустует. Книги на дне сумки. Бива замотана в ткань, заброшена через плечо. Кухарка, поймав Тодо в саду, настойчиво сует ему сверток:

— Возьмите, господин учитель, возьмите, пожалуйста. В дорожку вам собрала. И вот, — рисовые булочки, ещё не успевшие остыть. — Гостинец.

— До свидания, Тодо Окка, — произносит блекло экономка, морщины изрыли плоское лицо. — Доброго вам пути.

Арка ворот. Зябкий ветер вынуждает Тодо втянуть голову в плечи. Стая птиц протянулась вереницей.

Вышивает в своих покоях княгиня с невообразимо скорбным изгибом губ, оглаживает раздувшийся живот. На стрельбище свистят стрелы. Пронзают цель одну за другой, не ведая. Алый шнурок вокруг запястья княжича, почти восстановилась сломанная отцом рука.

Тодо поправляет шарф и, набрав полную грудь воздуха, спускается с холма под крики грачей.

***

— Это твоих сестер, — откровение лихорадки извлекает то, что хранило в тайне ото всех. — Они тоже владели даром, но контролировать его не могли. Старшей только-только исполнилось шесть, когда твой отец…, — расписанный маками мяч, разбитое зеркальце. Молит синева очей, цепляясь за руку сына, не изгладить уже из его глаз трещину. — Не дай малыша в обиду, Гор. Я знаю, что прошу слишком многого, но, молю, молю тебя, мой любимый, добрый, храбрый сын, если ребёнок родится с даром, не дай своему отцу обижать его. Не дай избавиться от него. Мои бедные девочки, мои бедные дети. Пожалуйста, Гор. Не оставь малыша. Ты ведь будешь ему братом, его защитой.

— У господина родился сын!

От насыщенного запаха металла закладывает нос. Едкий запах пота. Раскинулась на простынях княгиня, не успевшая даже взглянуть на новорожденное дитя, потому что её сломало изнутри. Первый крик не встречает ответа мертвой матери.

Князь же берет младенца на руки, ничуть не огорчившись из-за потери жены, пока сползает по стене княжич, топя в ладонях скорбный вой, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Крепкий мальчик. Мой наследник.

Рассыпаны палочки благовоний. Хохочет зверь, а князь входит в покои старшего сына, который куда-то пропал. Замечает яйцо, движение под камнем скорлупы, что вдруг лопается с отвратительным скрежетом, демонстрируя нечто вздутое, обезображенное, разлагающееся. Налитый кровью, выпученный глаз устремляет взгляд на мужчину.

Он никогда не учил сына сражаться с другими Цветами. Контроль, подчинение, власть: всё, ради собственной жизни, всё ради собственной безопасности. Бог может быть лишь один, и он не потерпит конкуренции, не потерпит намека на своё угасание и смертность. Уж лучше напиться крови отпрысков. Коршун приказа расправляет крылья.

Гудит колокол, взывая к милости в сгущающихся сумерках ненастного снежного вечера. Принимает храм под своей крышей княжича, что является из мрака точно призрак и изъявляет желание помолиться без свидетелей.

— Не придет коварный демон, не совратит помыслов и желаний, не проникнет в душу, не затронет сердце, не развратит разум…

Обезглавленное божество алтаря. Имя матери на устах юноши, имя учителя и имя девочки. Всхлипывает ветер, пока преодолевают буран угольно-черные всадники, пока крадутся вверх по лестнице голодными шакалами.

— Чувства, что манящая их кость, должны истлеть. Покинуть тело, вспыхнуть и угаснуть свечой на ветру…

Трепещет пламя, туманя разум, погружая в намеренный транс. Видения занимают воспаленное сознание княжича. Кружится пёстрый волчок, танцуют материнские руки. Шелестят листы бумаги, склонился над книгой горбоносый профиль. Мчится пегой конь по зелени полей, пока улыбаются кошачьи малахитовые глаза. Самые красивые, самые нежные, самые желанные. Аромат османтуса. Поют струны бивы, прежде чем разбиться блюдцем.

— И если погрязну я, не устою пред грехами, то обязан умертвить себя в сей же миг, как преклонятся мои колени.

Фаворит возникает тенью. Ступает мороком. Отправил уже своих братьев схватить настоятеля, что шпионит для императорского двора. Его лысая морщинистая голова будет хорошо смотреться над воротами.

Самое же приятное Сун приберег напоследок. Останавливается за спиной княжича, прожигая затылок юноши взглядом злорадного удовлетворения. Точно предвидел с их первой встречи, точно предвкушал все эти долгие годы. Проходится язык по губам. Касается фаворит, осклабившись, своего давно зажившего носа. Не простил за тот удар. И никогда не простит княжескому отпрыску его дар, его статус, его существование в этом мире.

Фигуры Стражей по бокам от фаворита — немые свидетели. Обнажены клинки, натянута тетива. Не хватает только оглашения приговора, и фаворит не заставляет себя упрашивать.

Последние слова последнего дня. Ожидают от княжича привычного смирения, да только находят вдруг Пустоту. Её искорёженный до неузнаваемости облик.

Рвется жилка.

Проносятся радужные блики.

Жизнь обрывается лопнувшей струной.

Скалится Иссу с алтаря.

Лилия пред алтарем подымается на ноги.

Гаснут свечи.

Гаснет миг.

Завет

Чешуя плитки стоит дыбом. Замело двор пред парадным крыльцом поместья. Трещины и сколы ступеней. Без колебаний вступают мужчина и девочка в беззубый зев распахнутых дверей. Лабиринт чужого подсознания встречает гостей живописными картинами безумия.

Пляшут по стенам черные засохшие пятна. Нечто завернутое в одежды покоится недвижно. Спицы зонтов точно рыбьи косточки. Сломанное искусство. Не трогают мужчина и девочка, не задевают. Частей, деталей, раздробленных, обезличенных. Сердце пропускает удар, а кровь стынет в жилах. Коридоры же жонглируют полом и потолком.

Сад укрыт толстым слоем снега, что медленно движется, влекомый невидимой силой, сворачиваясь в вихри пушистых лисьих хвостов. Небо — пыльное зеркало иль погребальный саван. Ползут карпы по дну испарившегося пруда. Вытекло содержимое их глазниц. Клен разбитым в щепки стволом застыл в моменте своей гибели.

Слуха же мужчины и девочки достигает звон, пока еле уловимый, но уже пробирающий до костей. Деревянный шар выкатывается откуда-то из-под веранды. Свет мелькает желтыми полосами. Нечто останавливается в комнате, поводя хвостом, и пропадает в карикатурных тенях. Застыл медный колокольчик, раньше даривший свежесть в летний зной, теперь же тусклы стеклянные бусинки.

А коридоры ведут гостей дальше. Пепел пенными брызгами отмечает следы. Усеял ликорис каждый сантиметр пространства — пылающе красный в сгустившемся мраке. Напившись крови из распавшихся тел, покачивает изящными паучьими лапками.

Мужчина, сглотнув, находит рукоять кинжала, заткнутого за пояс. Девочка у бедра. Держится крепко, шагает вместе со своим спутником по тропе. Женский заливистый смех уносится вдаль топотом детских ножек. Звонкий голос взмахивает крыльями бабочки:

— Приветствую вас, отец!

Две тени в противоположном конце коридора: зеркальце в руках одной, мячик, расписанный маками, в руках другой. Помахав мужчине и девочке, ныряют в сплетение углов.

Вращается волчок подле тряпичного лисёнка, брошенного на столе в учебной комнате. Поросла та плесенью. Кисти — отрубленные пальцы. Тушь — лужи смоли. Желтая бумага хрустит суставами, стрекочут цикады.

Элегантно звучный щелчок возвращенного в ножны меча — за окном учебной комнаты останавливается фигура с соколиными крыльями. Приглаживает на висках пушащиеся волосы, прежде чем порыв ветра вдруг сносит ей голову.

Проваливаются отшатнувшиеся мужчина и девочка, парят в невесомости. Внутренности липнут к позвоночнику, а взвившийся впереди столп пламени вопит многоголосьем, возвращает опору. Катится под ноги череп, не разгадать сорванного лица. Полуразложившиеся дольки апельсина и оглушительный удар колокола. Причудливые фигуры тенями от фонаря по ту сторону сёдзи. Шарят слепо, скребутся, наваливаются, заходятся визгом, заставляя мужчину и девочку попятиться, броситься прочь, заблудиться. Но поместье само знает, куда нужно гостям.

— За что? — эхом разносится вопрос.

Ветер ударяет в спины. Главная зала, что познала множество пиров. Длинный стол теряется в кромешном мраке. Полотна на стенах. Лотосы нежно-розовыми шарами покоятся на кувшинах, золотистая линия берега — чудесная картина покоя. Журавли поднялись к Небесным Змеям — чудесная картина стремления. Паутина серебряных ветвей на фоне ночи и колосья мелких соцветий — чудесная картина вдохновения. Распростёртый князь. Оскален в гневном крике рот, раскурочена грудная клеть. Щерится задорно голова фаворита на подушке из хозяйского сердца. Треснул хрусталь серьги, смешались золото и серебро. Страшная картина ненависти.

Тошнота застревает кляпом, не дает сглотнуть. Стук дерева о дерево, вычурный, театральный. Закрылись сёдзи, открылись вновь, пропуская мужчину и девочку дальше. Мох пружинит под стопами, а мгла скатывается вязкими струйками. Хлесткий удар разрезает тишину. Один раз, второй. «Не смей жаловаться!». Третий, четвертый. «Если для тебя это предел, то истинное могущество тебе не по зубам».

Мужчина озирается, не зная, куда дальше. Звук ударов же тает вместе с захлебывающимся кашлем. Клубок червей копошится на досках. Песнь струн заставляет девочку вздрогнуть, прищуриться, ведь кто-то притаился в углу, поводит плектром. Сползают ножны по проржавевшему мечу. «Как только клинок обнажится полностью, я убью тебя». Мужчина крепче сжимает рукоять кинжала. Что-то тянется к лодыжкам гостей, подступает ближе, прежде чем накрыть. Опускает плектр фигура, протяжно мяукнув.