Виктория Ман – Гор (страница 34)

— Тодо?

Кланяется мужчина:

— Приветствую вас, госпожа.

— Кажется, за столько лет вашей службы я никогда раньше не заставала вас молящимся, — княгиня вновь обмакивает пальцы в дождевую воду и окропляет фигурки. Взмах. Звон.

— Обычно я прихожу на рассвете, госпожа. Но сегодня, — он начинает прежде, чем успевает задуматься о том, как это прозвучит, — я проспал.

Скорбные уголки губ приподнимаются, находя очарование в смятении.

— Подойдите, Тодо.

Поют жаворонки. Небо наливается синевой, кисейной, дымчатой. Белесые полосы облаков пролегают исполинскими телами, словно покрытые перьями чешуи. Распустилась зелень. Крупные бутоны магнолии: снежные кончики лепестков и лиловая сердцевина. Целует княгиня фигурки по очереди с таким надрывом, что Тодо дергается от укола скорби.

— Я родила первого ребёнка князю в двенадцать лет, — замечает женщина его потерянный взгляд. Убирает фигурки в шелковый мешочек, а его — в рукав. — Второго — в шестнадцать.

— Ваших детей забрала болезнь?

Усмешка режет губы княгини. Синева очей темнеет, становится едкой.

— Их забрал мой муж.

Шорканье метел. То монахи во дворе. Треск свечей и застывшие реки воска.

— Простите, госпожа. Я был неосторожен в своих предположениях.

— Вы когда-нибудь задумывались, Тодо, действительно ли суть Вестников была в том, чтобы держать Небесные города? Действительно ли их суть в том, чтобы быть живым оружием?

Еловые ветви на алтаре. Грифоны восседают на срубах балок. Обсидиан мужских глаз выражает беспокойство и ненавязчивый интерес.

— Нет, госпожа.

— Я смотрю на своего мужа и задаюсь этим вопросом. Я смотрю на своего сына и задаюсь тем же вопросом. Проводники божественного, посланцы Пустоты. В чем их истинная суть? Служить ли рабом чужих амбиций? Или же она в чем-то ином?

При солнечном свете фрески кажутся плоскими и мертвыми.

— Боюсь, мы этого никогда не узнаем.

— И то правда, — хмыкает с досадой княгиня. Утопает взглядом в переплетениях сусальных нитей подола. Ждет ответы, находит бездну. — Небесное Царство существовало столетия, а тот мир, в котором в воздух поднялась первая Амальтея, провозгласив начало эры Народа Иль’Гранда — тот мир нам неведом.

Крепко спит череп на алтаре, и от своего сна более не очнется. Синева поднимается к потолку:

— Но знаете, Тодо, я смотрю на своего сына и думаю, что когда-то давным-давно в утерянном нами мире кто-то совершил тяжкий грех и обрек Вестников на страшную участь.

Опускается ворона на бортик бассейна для омовения. Стук когтей. Курильницы для благовоний прядут струйки дыма.

Становится чуть легче княгине от, наконец, произнесенных слов, что слушают столь внимательно. Становится чуть легче от участливого замкнутого взгляда. Пусть это только на краткое мгновенье, прежде чем тяжесть обрушится вновь.

— Пойдемте, Тодо. Мне пора возвращаться в поместье.

Камень. Не сдвинуть до конца своих дней, лишь нести на плечах бремя.

— Госпожа, — окликает Тодо.

Она замирает у ступеней крыльца, глядя на него снизу-вверх. Изумительно хрупкая и меж тем преисполненная достоинства. Дивная кукла со скорбным лицом, хранящим следы жизни, и с сердцем, помнящим всё.

— Дозвольте, — любезно подставляет Тодо локоть княгине, чтобы могла она опереться. — Я хотел бы взглянуть на Небесный город, что упал в этих горах. Прошу простить меня, если это звучит неподобающе, ведь в моем роду не было ни одного Небесного Человека.

Она коротко смеется. Одаривает чем-то мягким, чем-то принимающим, чем-то, чего Тодо ещё не наблюдал по отношению к себе. Последняя ступенька. Соскальзывает женская рука. Медь волос. Незабудки — роспись на высоких платформах сандалий, и шелковые кисточки.

— Вы не оскорбите меня своей просьбой, Тодо. Нет смысла думать о чувствах тех, кто давно сгинул, оставив нам обломки, — жестокость слов сравни богохульству. — Если вы не будете спускаться в котловину и трогать останки города, я дозволяю вам туда отправиться. Путь лежит по склону той горы. Заблудиться трудно, просто двигайтесь вверх, а затем вы увидите.

Две верные служанки ждут княгиню у ворот, придерживая под узды вороную кобылу, на фоне которой приземистая кобылка Тодо, позаимствованная из княжеской конюшни, выглядит неуклюжим бочонком. Молчаливо наблюдают Стражи, но им не расслышать беседы.

— Благодарю вас, госпожа, — искренен поклон. — Хорошего вам пути.

Всё же очаровательно. Словно вновь наступившая юность, словно можно не страшиться будущего, словно можно довериться и не ожидать подвоха. Лепесток алых губ, звякают височные кольца. Он будет хорошим супругом, способным услышать, способным дать будущее.

— Я тогда ошиблась, Тодо, — мужчина поднимает непонимающий взгляд, но княгиня, не удосужившись объяснить, отворачивается. Нарядны деревья персика. — Идите же и взгляните на останки того, за что так яростно цепляются те, у кого это единственное в жизни.

Соломенная веревка тянется от дерева к дереву предостерегающим барьером. Старая каменная арка, поросшая мхом — последний рубеж извилистой тропы, что наконец выводит Тодо из-под лесной сени. Туда, где выше только небо.

Бескрайне багровое озеро. Цветет в неположенное время. Питаются корни Пустотой из плохо затянувшейся раны мироздания, удушлив аромат.

Тодо останавливается на краю котловины, не осмелившись спуститься ниже, хоть до алой границы ещё далеко, а ветер гонит волны, устрашающие своим насыщенным цветом. Сточенные клыки обломков почти полностью ушли под землю. Величие, поражающее воображение картинами прошлого, но покрывшееся плесенью, разъеденное Распадом.

Лопнули сердца городов. В единый миг схлопнулись точно по велению судьбы. Потому что только она выше любого властителя, и возможно она решила даровать свободу своим несчастным искалеченным детям. А вместе с тем пожнать и то, что ей задолжали за века, оборвав сразу миллионы нитей по всему свету.

Тодо стоит так долго. Позволяя лошади щипать траву, наблюдая за танцами ветра, прислушиваясь к себе, к пению птиц. И к тому, что покоится под землей в безысходности.

[1] «Второе дополнительное собрание японских песен» (Ки-но Томонори)

Берег реки

— И чего вы маетесь с нерадивицей, господин учитель? — кудахчет кухарка, замешивая тесто. Хлопок ладоней, завеса муки. Грозно насупился божок, сидя верхом на мешочке риса в углу кухни.

— Тетушка, за что вы так сурово? — бурчит девочка.

Раскинувшись на веранде, наблюдает за облаками. Свесилась голова с края, перевернулся мир. Перевернулся и Тодо. Огромным грачом опускается на корточки. Щелчок по носу. Девочка оскорбленно ойкает.

— Ты ешь?

— Не ест, господин учитель. Видать голодом себя заморить пытается, — ворчит кухарка.

А девочка виновато хмурится. Густые мужские брови хмурятся в ответ, понимая без слов. Ладонь придерживает за макушку, заставляя перевернуться на живот. Ползет божья коровка по дереву столпа: прозрачны крылышки под пестротой наряда. Сиреневые грозди глицинии.

— Хочешь, вместо урока свожу тебя в город? — предлагает Тодо.

Девочка пожимает плечами. Обозначились бедра, не заострился кадык, не сломался голос, начался цикл. Скоро нельзя будет скрыть даже столь поздний цветок. Тодо это тревожит.

Девочка же продолжает разглядывать мужскую ладонь. Держа на коленях, водит пальцем по линиям, покачивая ногами. Бива молчаливо прислонилась к стене.

— Я слышал, как служанки говорили о труппе, что приехала из Гонзо, — палец на линии сердца. — Скоро война закончится, и юный господин вернется, — продолжает Тодо укоряюще. — И что за замученное создание он тут обнаружит?

— Дразнитесь, — обиженно царапают ладонь короткие ногти. — А ещё учитель.

— Учитель, — подтверждает Тодо. Сжимает ладонь в кулак, прячась от девочки, что встряхивает головой.

— Хорошо. Пойдемте, — забилась жизнь в зелени лесов. Слезинка родинки под правым глазом.

Они покидают поместье по отдельности. Облака табунами следуют за ветром. Раскинулась ярмарка под испещренном следами птичьих лапок небом. Движется оползнем толпа, не протолкнуться.

— Это из-за труппы? — держится девочка за рукав Тодо, чтобы случайно не увлекло течением.

Пусть и знает она эти улицы, пусть и приметить издалека Тодо не составит труда, ведь возвышается он над другими на целую голову, только от ткани под пальцами возникает приятное ощущение безопасности, и терять его не хочется. Особенно когда Тодо пропускает девочку вперед, чтобы не упускать из виду.

— Возможно, — отвечает, озираясь. Ссутулится сильнее обычного, обуреваемый внутренним дискомфортом.

Прячет улыбку девочка. Разглядывает торговые ряды с непоседливым любопытством. Глиняная утварь. Керамика. Пряности. Амулеты и талисманы. Веера. Птицы в клетках. Свитки и книги. Изящные туфельки. Украшения. Лохани с рыбками. Треугольнички рисовых пирожков. Жареные осьминоги и кальмары на палочках. Паровые булочки.

— Ты так и не ела?

— Нет, — она задерживается взглядом на одеждах, что расправлены на крестообразных стойках. Ткани словно цветы в саду, драгоценности в шкатулке.

Тодо этот интерес подмечает.

— Тебе ведь четырнадцать?