Виктория Ман – Гор (страница 26)

— Дай доброго здоровья скотине и людям. Дай нам столько добра, сколько гадов в море. Пусть минует нас беда, а счастье озарит наш путь…

— Использование дара Пустоты называют «цветением» потому, что по форме раскрытия он похож на какой-либо цветок. Форма у каждого носителя неповторима.

— Какие формы угодны, юный господин? — настоятель расположился на подушке. Старчески подрагивает голова на тонкой шее с обвисшей точно у черепахи складками кожей.

— Формы цветов ладони, — княжич соединяет вместе ладони, слегка выгнув каждую вовнутрь точно лодочку, и медленно раскрывает, широко расставляя пальцы. — Так должен воплощаться дар. Движение идет в стороны. Бывают многослойные формы, как хризантема у отца. Внешний ряд атакует, а внутренний служит для защиты.

— Какие формы неугодны?

Медовое пекло снаружи стрекочет цикадами, изнывая в безветрии.

— Формы лилии, — мальчик вновь соединяет ладони и раскрывает их, но теперь движение его пальцев стремится вверх. — Они имеют обыкновение изгибаться и выворачиваться наизнанку. «Лепестки» уходят вниз, закручиваются и часто вонзаются в сам «бутон», ударяя по хозяину.

— И почему подобные формы неугодны?

— Носители удивительно сильны, но между тем неустойчивы разумом. Их «цветение» плохо поддается контролю и может стать чересчур пышным. Если же «бутон» вывернется до конца, то не сумеет захлопнуться обратно, и носитель обезумеет. Погрязнет в грехах, а затем погибнет мучительной смертью.

— Верно. Однако истина в том, юный господин, что у всех Вестников была форма лилий, — иссушенная рука указывает на череп, покоящийся на алтаре. — Именно поэтому они могли творить невероятное. Но разум их постоянно боролся со тьмой, они никогда не жили. Будучи проводниками Пустоты, находились в заточении, растворяясь в небытие, срастаясь с ним в единое целое. То прекрасный дар и тяжкое проклятье.

— Но как тогда появились формы цветов ладоней?

— Кто-то был слабее, кого-то Пустота одарила менее лилеподобными формами. Обычно подобные служили Спутниками при самом могущественном Вестнике. Только после Исхода все они сгинули вместе с рухнувшими городами. Уцелело лишь несколько детей. Вы ведь знаете о них.

— Лилии?

— Вы хорошо учили урок. Верно, их нарекли Лилиями. Однако первоначально в этом названии не было ничего кроме благозвучного сочетания звуков. А если что-то и было, нам этого уже не узнать. Лилии росли с единственным предназначением — занять свои места в сердцах городов и исполнить долг.

Лицо настоятеля приобретает рассеянное выражение. Бляшки родинок на лысом черепе. На горизонте чернеет нарыв. Легкая рябь пробегает по поверхности пруда.

— После Исхода уцелело не более пяти Лилий. Невероятная удача. Будто само провидение. Их пытались заполучить все знатные семьи, но особенно преуспели потомки Старшего Наместника, основавшего императорский дом. Они разводили Лилий точно породистых лошадей. Благо, жили те недолго. Дар сжирал их менее чем за пятнадцать лет, — княжич невольно вздрагивает.

— Позвольте, настоятель. Но ведь живые Боги…, — маленькие глазки старика колко щурятся под кустистыми бровями. — Мне не так рассказывал учитель.

— Простым смертным не дозволено знать всё, юный господин. Только императорский дом ведает прошлым, оберегает его секреты. Вам же я говорю потому, что ваша матушка императорской крови. Мои слова должны служить вам уроком и предостережением. Вестники и их потомки действительно подобны живым Богам, — тень скользкой улыбки. — Но и живые Боги могут стать неугодны. Они лишь орудие. Для жизни или для войны.

Шум крон. Мечутся ветви на фоне угольной тьмы, что нависает набухшей ватой, разрастаясь рваным пятном.

— А Лилии жалеть нет надобности, юный господин. Владели они собой плохо, многие страдали от расстройств разума. Пугающее и меж тем удручающее зрелище. Спасало разбавление крови поколение за поколением. Тогда и стали появляться формы цветов ладони. Лилиями же продолжили называть лишь тех, кто так и не обрел должный контроль. В войнах Солнц их пускали в бой в первую очередь. Так и извели, слава Иссу.

Пустые глазницы, ряд зубов.

— А кем, — сглатывает княжич, осмеливается продолжить. — Кем был Иссу?

— Любимой Лилией первого императора, — лягушачье кваканье, ненастный гул в пучине туч прокатывается дробью. — Однако дети с лилиями рождаются и поныне. Редко, но рождаются. Их умерщвляют, как только выявляют форму, — ветер несет отголоски потустороннего вопля. — Цветущая Лилия — ужасающее действо, юный господин, а обезумевшая Лилия вовсе страшнее любого зверя в своей первозданной жажде.

На кухне непривычно шумно и людно. Плетут венки служанки, возбужденно шепчутся меж собой. Пересмеиваясь, краснеют, словно заря тронула их щек, переглядываясь, пихают друг друга локтями, пока ловко сплетают стебли пальцы. Ароматны полевые травы и цветы.

— Какого жениха хочешь, Мокко?

— Высокого, лицом пригожего.

— Главное, чтобы смирный нравом был. И руки не поднимал.

— Не пил. А то с пьяницами бед не оберешься.

— Да в азартные игры не играл. Иначе денег не будет в семье.

— Подарки дарил, одевал красиво.

— Кормил досыта.

— Любовниц не заводил.

— А если уж заведет, то на порог их не пускал и надолго не увлекался.

— Воина себе хочу. Смелого, сильного. Чтоб на руки подхватил и так кружил-кружил.

— Дура. Помрет ещё на войне да вдовой останешься раньше срока.

— Лекаря лучше. С ним и сама здорова, и дети не хворают.

— А мне бы купца. Богатого.

— Ох, девки, — усмехается беззлобно кухарка. — Раскатали вы знатно губу.

— А вы дайте помечтать!

— И правда!

— Разве не нужно ещё, чтобы жених вас любил? И вы его любили? — спрашивает ребёнок. Поджав ноги, перебирает горох.

— Нет, — фыркает Мокко. — Глупость это.

Нокко украдкой бросает на неё недовольный взгляд. Другие же девушки заходятся громким смехом, всплескивают руками.

— Пускай он и любит, его же любить вовсе необязательно.

— Верно. Мужчины очень ветрены и непостоянны.

— А ещё привередливы, капризны и лживы.

— Полюбишь — так страдать потом будешь.

— Только бы не старый был.

— И не уродливый. А то дети выйдут страшненькими.

— Дочерей замуж выдать не сможешь, и на сыновей ни одна девушка не взглянет.

— Хочешь с нами погадать? — предлагает вдруг Нокко ребёнку.

И тот скупо пожимает плечами. Чешет коленку.

— А разве на невест так гадают?

— Отстань от него, Нокко. Ты чего?

— Не гадают, — отвечает та со вздохом, отворачивается. Голубая лента в волосах. Незаметная крапинка крови на ней. Так и не удалось до конца вывести.

Служанки же потешаются пуще прежнего.

— Ишь чего захотел!

— Ты же евнух. Какая тебе невеста?

— Только какая-нибудь слепая да убогая.

— Бедняжка. Никакого ей удовольствия на ложе.

— А ну-ка цыц, — вмешивается кухарка, утирая предплечьем пот со лба. — Раззадорились-то, пустоцветы. Воздух только сотрясаете.

Хмурится божок, навострив недовольно усы. Ребёнок же отводит взгляд. Гороховой стручок в пальцах. Проходится ноготь по шву, раскрываются половинки.

Вытянули шеи девушки, переплелись руками. Взбудораженные охают, ахают, на носочки становятся. Не утонул бы пущенный по реке венок, не пристал бы ненароком к берегу. Пускай плывет, родимый. Пускай скрывается вдали. Чтобы явился статный жених, чтобы случилась добрая перемена. Наблюдает ребёнок, сидя на верхней ступени лестницы и подперев подбородок кулачками, а в рукаве припрятаны пучки нарванной наскоро травы.

Неказист детский венок. Кособок и беден на краски — не рвать же в саду господские цветы, а в поле никто не пустит в ночь. Вплетены махровые звездочки одуванчиков, что росли у кухни.

Бросает ребёнок венок на гребень волны. Тает закат тонкой полосой гранатового жара, провожает тоскливым взглядом.