Виктория Ман – Гор (страница 14)

— Меня кухарка угостила, — объясняет учитель. Кровавые коросты на детских пальцах перемежаются с хладными поцелуями витилиго. — Добрая женщина. И вы угощайтесь, юный господин…

Роса кусает за голые голени. Несется княжич, что есть духу. Развеваются косы, хлеща по плечам тугими плетьми, нижняя рубаха надулась парусом на спине. А мальчик не чувствует под собой земли. Гул крови в ушах, пенье жаворонков, пестрые вкрапления цветов в высокой траве.

Мчится позади Китка. Догнав ровным дыханием, набрасывается, но ловко уходит в сторону мальчик. Вынырнув из захвата, пытается использовать вес противника против него самого, целится в щиколотки и колени.

Они кружатся — охотник и жертва. Пробуют друг друга короткими выпадами. Только Китка дразнится. Семнадцатилетний юноша и девятилетний мальчик. Неоспоримо преимущество роста, веса, опыта.

И княжич вновь срывается с места в попытке избежать схватки, но его хватают за пояс, валят в траву. Опрокидывается мир, придавливает чужим весом, захлестнув инстинктивным страхом.

— Юный господин, — цедит сквозь зубы Китка, смахнув удар у собственной гортани. Сбавляет напор, давая пространство для маневра. — Не позволяйте панике вами овладеть и не пытайтесь бежать, пока ваш противник на ногах. Особенно если он крупнее и ловчее.

Выдыхает шумно княжич. Вывернувшись, вскакивает. Съехал ворот, бег расправляет ястребиные крылья. Розовая мякоть неба, лимонная кислота кожуры, прохлада дымчатой синевы.

— Китка, — юноша поднимает голову. Глаза у него глубокие, кроткие, с пушистыми ресницами, совсем как у девушки, если бы не выражение собранной решимости.

Звенит ручей, скачет резво по порожкам. Сидя на коленях, утирает княжич рукавом влагу с лица. Вьются мокрые локоны.

— Это правда, — он запинается. Учтиво ждет Китка, вода переливается бликами в его сомкнутых ладонях, — что для посвящения в младшие Стражи вы устраиваете охоту на людей?

Шум крон и кружевная вуаль теней.

— Я бы не назвал это охотой, юный господин, — плескает себе в лицо юноша, проводит ладонью по затылку. Растеклось по черной рубахе пятно. — Эти люди были преступниками, приговоренными к казни. Участием в обряде они не только избавили народ от собственной никчемности, но и послужили во благо оттачивания навыков.

Галька на дне ручья гладкая и круглая. Взгляд студёных глаз припорошен смятением.

— Смысл Стражей не в убийстве и более того не в наслаждении им, — смягчается тон, хочет донести. — Смысл Стражей в защите господской семьи. В том числе вас, юный господин.

Стрекочет лес вокруг, принимая гостей под своим сводом. Отражение в ручье: прозрачная голубизна небес и волнующаяся щебечущая зелень.

— Вас не должна пугать смерть, юный господин, — следуют за порывом ветра пушащиеся пряди, тщетно приглаживает их Китка. Пятна солнца, пятна веснушек, пятна витилиго. — Она такое же естественное состояние, как и жизнь. Все мы окажемся по ту сторону. Рано или поздно.

***

Ребёнок появляется у поместья пасмурным вечером, когда гром трубит охотничьим рогом, а молнии проводят границы, воюют меж собой, пытаясь отгрызть владения пообширней. Двое Стражей бесстрастно взирают сверху-вниз. А ребёнок, остановившись у ворот, встряхивает головой. Сальны кудрявые волосы, босы ноги, ветха одежка. И глаза на вытянутом детском лице. Огромные глаза оттенка горных лесов и терпкого тумана.

Перевернутая соломенная шляпа обнажает голодное нутро. Бива оживает в грязных ручонках. Плектр проходится по струнам, пробуя, прежде чем дать волю музыке. Открывается рот, и новый звук приходит в мир. Звонким протяжным голоском выводит слова, привлекая внимание экономки, что пересекает двор:

— Так же недолог был век

закосневших во зле и гордыне –

Снам быстротечных ночей

уподобились многие ныне.

Сколько могучих владык,

беспощадных, не ведавших страха,

Ныне ушло без следа -

горстка ветром влекомого праха![1]

— Ух, грязнуля, — ворчит кухарка, когда ребёнок шипит сердитой кошкой, ёрзая в лохани.

— Скреби-скреби. Да тщательней, — наказывает экономка. — А ты запоминай, — обращается к ребёнку, крупные слезы на его ресницах. — Будешь помогать на кухне. Пять медяков в конце месяца получишь, понял? Посмеешь ослушаться, выпорю. Посмеешь что-нибудь украсть, отрубят руки. Посмеешь оскорбить господскую семью, казнят немедля. Потому хлопот не доставляй, работай усердно, и будет тебе хорошее житье.

— А петь, — ребёнок закашливается в попытке увернуться от безжалостных рук кухарки, что скребут щеткой кожу до красноты, — мне позволяется?

Экономка хмыкает. Блёклая улыбка притаилась в уголках иссохших губ.

— Позволяется. Но только когда работа выполнена.

Сгибается бумага. Журавлик расправляет клинья алых крылышек. Взлетает с ладони, поднимаясь дугой к потолку. Жадеитовая зелень, дурман свежести, влажного дерева и сырой земли. Княжич, подперев подбородок, задумчиво провожает журавлика взглядом, пока тот не вылетает из окна, где его срубают капли.

Барабанит ливень по крыше, жемчужными потоками скатываясь по черепице. Беспечно-голубые лепестки гортензии.

Тодо срастается с неуютной тишиной, княгиня же сидит недвижно, созерцая что-то одной ей ведомое в саду. Мертва синева очей, ввалились щеки, потускнела медь волос. Невзрачные серые одеяния и отсутствие украшений завершают неприглядный облик.

— Как он? — раздается, наконец, вопрос. — Мой сын.

— С ним всё в порядке, госпожа. Он растет крепким и здоровым.

— Я тоскую, — оборванный всхлип, вздрагивают тонкие веки.

Сердоликовые четки в женской руке не греют своей яркость, кажущейся неестественной в палитре приглушенных оттенков грозы.

— Тодо, вы когда-нибудь намеревались жениться?

— Нет, госпожа, — уши Тодо чуть краснеют.

— И хорошо, — синие глаза неожиданно обжигают, вспыхнув под медными ресницами. — Из вас вышел бы плохой муж.

Нечего возразить Тодо. Нечего ответить на столь внезапную нападку. Склоняет голову набок княгиня, ядовита улыбка.

— Не обижайтесь. Возможно, время закалит глину, ведь вы ещё молоды.

— Госпожа, что вы хотите? — замкнутая мгла мужских очей укоряет.

И женщина вдруг смеется, заливисто, словно юная дева. Только ухает в груди поминальным набатом.

— Вы ведь хорошо умеете хранить чужие тайны, Тодо?

Недоуменно хмурится учитель, но выражение его лица уже всё сказало за него. Женщина устало опускает плечи, гаснет так же скоро, как загорелась. Опускается фата, уводя куда-то далеко, к детскому беззаботному смеху.

— Мне было одиннадцать, когда мать сказала, что я стану женой князя Иссу. Вы мужчина, Тодо, и вам наверняка сложно представить, как пугает девочку известие о скором замужестве. Как заставляет кровь стынуть в жилах, а что-то в животе обрываться, и между тем, как радостно будоражит ум. Герой войны, доблестный воин, потомок сильнейшего из Вестников. Тот, кто помог моему дяде воссесть на престол. Я была горда, Тодо. Так горда, что даже стыдно вспоминать. Глупая своевольная девчонка, задравшая нос лишь потому, что её партия показалась куда выгоднее, чем у сестер.

Звон колокольчика. Раскачиваются стеклянные бусинки на легком ветру.

— Зато моя мать всё понимала. Она любила устраивать союзы, плести интриги. Старая паучиха, нынче её нет на свете. Но ей хватило мудрости сказать: «Смирись, дочь. Потому что безропотность отныне твоя доля», — шепот тлеет углями. — Я никогда не просила мужа любить меня. Нет, я поняла довольно быстро: любовь божественному противоестественна.[2] И мне этого достаточно, правда. Но скажите, Тодо, — взрывается голос тупой болью, поддается вперёд княгиня, искривлен лик гримасой отчаянья, — почему должны страдать мои дети? Я знаю, они Боги, как и мой муж, и должны нести это бремя, но я не могу видеть, как на пути к божественному они гибнут. Зачем это величие, если оно смерть? Ответьте мне!

Вздрагивает Тодо. Оцепеневший и онемевший, взирает впервые на нечто откровенное, что в гневе и ужасе взирает на него.

— Вы ведь ученный муж, вы ведаете больше моего. Так поделитесь, есть ли в писаниях способ сделать мое дитя счастливым?

Шум дождя. Тишина, повисшая в покоях. Опускает взгляд Тодо, извиняющееся сочувствие в его вздохе:

— Простите, госпожа. Боюсь, что ответа нет.

Но неутомимо материнское сердце в своей надежде.

— Тогда найдите его, Тодо. Молю, заставьте моего сына улыбаться, помогите ему познать счастье…

Гудит воздух от стрекота цикад. Растащили лужи осколки солнца, заключили в рамки. Разгладилось небо, скованное влажной духотой.

Ребёнок устроился на веранде позади кухни, прижав к груди биву, чистенькую, блестящую. Пролег древесный узор по грифу, высоки лады. Плектр отрывисто царапает струны, и их рваная, скачущая мелодия зазывает Тодо маяком.

— Где ты этому научился?

Плектр прерывает свой удар. Поворачивается ребёнок.

— Моя мама была певицей, — кривой клык, а глаза хитрые, смешливые. Родинка под правым из них. — Она выступала в настоящем театре и пользовалась успехом!

Сдерживает улыбку Тодо. Спустившись с веранды, становится перед ребенком, что откидывается назад, изумленно округлив рот.

— Дяденька, а вы ужасно-преужасно большой! — выпаливает искристо.

Улыбка всё же прорезается. Складывает руки на груди мужчина: