Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 57)

Если бы, скажем, нам было хотя бы по двадцать пять-семь, и он рассуждал бы о том, какого цвета плитку поклеить в ванной нашей будущей супружеской спальни, это было бы, наверное, вполне нормальным. Но реальность такова, что нам обоим только осенью исполнится по двадцать, мы даже не успели стать студентами! Общий дом, быт, а особенно слово «дети» меня пугали.

Я не сразу поняла, что он не шутит. В нём было больше серьёзности, чем когда-либо.

— Они нужны мне целыми и невредимыми! — заявляет, прикрывая от солнца мою грудь своей футболкой на пляже. — И не только для личного пользования, — подмигивает и, прижавшись губами к моему уху, шёпотом добавляет: — Ты же будешь кормить ими наших детей?

Порой мне было страшно думать о том, что творится в его голове. Иногда я пыталась притормозить его в рвении продемонстрировать всю серьёзность своих намерений:

— Не думаю, что кто-нибудь ещё кроме нас обсуждает и планирует подобные вопросы!

- Я просто хочу, чтобы у тебя не было никаких сомнений на мой счёт!

После таких заявлений у меня пропадали все слова: Дамиен обезоруживал, толкал в розовые воды мечтательного дрейфа. И в нём я не замечаю сама, как становлюсь тем, кем он хотел бы меня видеть — его заботой. Я заботилась о нём, не отдавая себе в том отчёта, когда искала в пёстрых и таких разнообразных маленьких магазинчиках Флоренции или Рима любимый зелёный чай для Дамиена, когда складывала в его рюкзак две бутылки минеральной воды и порезанный лимон в канадском зиплоке, чтобы он не умирал от жажды на своих уроках по изготовлению самого вкусного в мире мороженого, как это случилось в самый первый его день на курсах.

Он улыбался, тихо и счастливо принимая мою заботу, и заботился сам. И его забота была терпкой сладостью, бархатом, ложащимся на кожу в ледяной комнате. Потому что жесты, совершаемые неожиданно, когда их меньше всего ждёшь или же вообще не ждёшь — самые ценные. Потому что парень, совершающий их, всегда казался неспособным на проявление даже сотой доли тех эмоций, в которых ты тонешь теперь.

Кто бы мог подумать, что руки, некогда нарисовавшие на моём животе семь коричневых какашек, будут так томно ласкать моё тело, мыть его, укутывать в холодные ночи тёплым одеялом или просто накрывать собой? Кто мог ожидать, что губы и язык, столько раз произносившие самые гадостные гадости в мой адрес смогут так целовать? Напоминать утром, чтобы не забыла взять карту и телефон, просить, чтобы каждые полчаса присылала сообщение с докладом, где нахожусь, и всё ли со мной в порядке? Шептать в моё ухо самые сладкие сладости, пока мы сидим на бортике смотровой площадки и любуемся ночным Дуомо и тёмной лентой Арно?

Он подарил мне кольцо. Это было не просто кольцо, в тот день Дамиен в свойственной только ему одному манере сглаживать эмоциональные углы фактически сделал мне предложение, надев рубиновое сокровище на мой безымянный палец. Всё это выглядело как случайность, как неожиданная находка, но я уже знала, что у Дамиена случайностей не бывает.

Глава 52. No way to say goodbye

В сентябре мы становимся студентами. Занятия поглощают обоих, а у Дамиена помимо института ещё и ресторанные планы. То, что мне казалось только разговорами и мечтами, в его руках постепенно превращается в настоящий вполне реальный проект. В начале октября ему удаётся найти подходящее помещение и заключить договор лизинга. Бизнес план, дизайн-проект и размещение будущего ресторана нравятся Роялбанку, и Дамиен получает кредитную линию на 80 тысяч долларов. Благодаря этим деньгам к ноябрю мечта перевоплощается в одно из самых модных и уютных мест Ванкувера.

Мы почти никогда не видимся днём — даже в воскресенья Дамиен занят, но вечера и ночи все наши. И в эти ночи мы сходим с ума друг от друга.

В начале ноября Дамиен внезапно заявляет, что ничему умному его не учат, и «чему, в принципе, Дуглас Колледж способен научить, если бизнес УЖЕ приносит прибыль больше запланированной»?

— Ну, может быть, они научат тебя тому, что позволит увеличить эту прибыль ещё больше? — делаю предположение.

Но вижу, что решение уже принято:

— Я перевожусь в UBC на режиссёрский.

— Режиссёрский? — моя челюсть на столешнице.

— Да, я всегда хотел снимать кино.

Вот так заявление.

— А зачем тогда ресторан?!

— Как зачем? Мне же нужно чем-то семью кормить!

В ноябре нам исполняется по двадцать, и в столь юном возрасте мы обнаруживаем себя живущими настоящей жизнью самостоятельной пары.

— Мы как будто уже женаты, и у нас, похоже, это выходит лучше, чем у многих, — сообщает Дамиен свои наблюдения в одно раннее буднее утро, уплетая приготовленную моими руками яичницу с беконом.

Да, я и сама уже давно это заметила: мы, вынужденно помещённые в условия почти полной самостоятельности, справляемся лучше многих взрослых опытных пар.

Между нами совсем нет ссор. Обязанности по хозяйству распределились сами собой — Дамиен готовит ужины, я — завтраки, уборкой занимаемся вместе по субботам в первой половине дня. Во второй — едем за продуктами, резво закидывая в корзину свои обычные покупки, потому что уже давно изучили вкусы друг друга. Дамиен стирает бельё, я натягиваю его на матрас, потому что он ненавидит эту процедуру так же сильно, как и запихивание подушек в наволочки, а одеяла в пододеяльник. Дамиен всегда загружает посудомоечную машину, поскольку мне неприятно иметь дело с грязной посудой, а я раскладываю её в шкафчики, потому что ему никак не запомнить, где что лежит.

К Рождеству мы вместе украшаем дом, развешивая гирлянды по балконам и крыше, кустам и единственной во дворе ели.

В начале декабря мать звонит справиться, как мы, и ставит в известность, что на праздники они с Дэвидом вернутся домой, и мы решаем, наконец, открыть им всю серьёзность нашего с Дамиеном «примирения». Она просит нас приехать в аэропорт и встретить их двадцать третьего декабря, поэтому половину двадцать второго мы проводим в магазинах, закупая весь необходимый праздничный ассортимент.

День Х начался как день Х: мне приснился сон — алое море, и я тону в нём, захлёбываясь водой с металлическим привкусом, но, что хуже, в море обитают змеи, и чем глубже я опускаюсь на дно, тем их больше, и тем меньше мои шансы спастись. Я отчаянно пытаюсь отбиваться, но внутреннее глубинное «знание» неизбежности поражения медленно поглощает мою душу, делая руки слабыми, ноги бессильными. Наконец, глаза видят, как к груди приближается одна из ядовитых тварей, а руки беспомощны, они не слушаются моих приказов, безвольно плавая в спокойной кровавой воде. Я жду укус, и он происходит: жуткая боль прямо посередине груди, в том месте, где красуется татуировка алого мака. Я чувствую, как яд распространяется по моему телу — фатально, неумолимо, как проникает в сердце, как сковывает удушающим спазмом, как боль разрывает меня на части, делая дальнейшее существование невозможным. Неразумным.

Просыпаюсь с криком и мокрым от пота лбом, тру грудь в месте приснившегося укуса, продолжая чувствовать боль, хотя сон давно сменился реальностью.

Дамиен держит меня обеими руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, почти кричит:

— Это просто сон, я рядом, я всегда буду рядом! Ничего не бойся, что бы ни случилось — я всегда с тобой!

И чуть позже:

— Я люблю тебя! Я так тебя люблю…

В то утро мы в последний раз занимаемся любовью.

Дамиену тоже что-то снилось — я вижу это в потерянности выражения его лица, в странности более долгих, чем обычно, взглядов, в неосознанности его рук, сжимающих мои, в постоянном желании почти неотрывного физического контакта.

— Мы ведь в любом случае будем вместе? Что бы ни произошло? Как бы они не отнеслись? — то ли спрашивает, то ли утверждает за завтраком.

Я впервые вижу его настолько неуверенным и напуганным. Это не Дамиен, он совершенно не похож на обычного себя, всегда чётко знающего, чего ждать от жизни и почему.

— Мы будем вместе! — отвечаю то, что он хочет услышать, и стараюсь звучать максимально уверенно.

Мы с ним словно поменялись местами. Я даю ему точку, на которую можно опереться, вопрос лишь в том, на что опереться самой.

После еды и утреннего кофе напряжение рассеивается, и Дамиен, улыбаясь своей хитрой улыбкой, журит меня, что слишком долго собираюсь, ведь у нас на сегодня запланировано столько дел. Я отвечаю, что вместо ожидания и упрёков разумнее выгнать машину и прогреть её, если он не хочет, чтобы наши задницы примёрзли, как обычно, к его кожаным сидениям. Дамиен целует мой нос и со словами «Да, мой генерал!» уходит в гараж.

Потратив первую половину дня на долгий шопинг, приезжаем домой и, разгрузив пакеты и коробки, распихав в холодильник и кухонные шкафчики привезённое, заваливаемся на диван в столовой, чтобы передохнуть и, наконец, спокойно обняться, что к этому моменту обоим уже нужно как воздух.

Дамиен снизу, я сверху, его руки на моей спине, ягодицах, бёдрах, под свитером и на груди, губы — на моих губах.

— Я люблю тебя! — шепчет между поцелуями.

— Я тебя тоже! — отвечаю.

— Знаешь, я думаю, они уже давно всё поняли, — неожиданно сообщает.

— Почему?

— Мы ездили вдвоём в Италию — после этого только идиот не догадается!

Или тот, кого достаточно убедительно дурачат. Я помню конец июля, когда Дамиен предупредил отца перед самой поездкой о том, что мы уезжаем, мать позвонила мне шесть минут спустя, и после её вопросов «В Италию? Вдвоём?», вернее, вследствие того тона, каким они были заданы, я поняла, что либо ложь, либо Италии мне не видать как собственных ушей. И заверила мать, что мы собрались в Европу всей нашей компанией, ну, почти всей — кроме Мелании. Мать расстроилась, но поверила.