Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 4)

— Мам! У нас есть семейные альбомы? — спрашиваю после чая и односложных ответов на односложные вопросы Дэвида о перелёте.

— Есть. А что это ты вдруг заинтересовалась? — и во взгляде усмешка.

— Захотелось взглянуть на себя в детстве, — отвечаю, не моргнув.

— Или на Дамиена?

И я краснею. Чёртовы предательские щёки.

— Зачем он мне нужен, мам?

— Он изменился, правда? — с гордостью.

И мне эта гордость не то, что неприятна, у меня, кажется, шею свело, от вида материнских восторженных глаз.

— Возмужал! Такой крепкий стал, красивый! Учится хорошо, драться совсем перестал!

— Да уж! — не выдерживает Дэвид. — Конечно, перестал!

— Ну, по крайней мере, совсем не то, что раньше было. Теперь он взрослый и мудрый, научился контролировать себя, сдерживаться. Ну а то, что морду набил тому парню…

— Брэндону! — подсказывает отчим с возмущением.

— Да, Брэндону, так тот сам виноват! Нарвался!

— Брэндон как раз за честь сестры заступился!

— Да какая там честь, Дэвид! Они ж дети ещё: сошлись — разбежались! В этом возрасте у них у всех так, что ж Дамиену жениться что ли на ней нужно было?

— Если взял на себя обязательства за девушку — отвечай!

Дэвид либо не в духе, либо с Дамиеном у них, как у двух самцов на одной территории — имеются разногласия. Но в целом мне нравится то, что говорит отчим.

— Ерунда это всё! — не унимается мать. — Дамиен всё правильно делает. Молодец он у нас.

Мне аж тошно. Вот прямо вывернуло бы.

— Так что там с моими фотками?

— Посмотри под телевизором в тумбочке — там должны быть и твои и Дамиена.

Семейный фото-архив находится почти сразу, и только я собираюсь уединиться, как мать выхватывает альбом Дамиена из моих рук:

— Давай вместе посмотрим, я сто лет уже их не видела! — восклицает.

Надо сказать, братец действительно очень сильно изменился. Обычно люди легко узнаваемы, пусть и вырастают почти в два раза, но Дамиен совсем не похож на себя в детстве. На фото он — мальчишка с дерзким плутовским взглядом и соответствующей ухмылкой, сейчас — мужчина. И хотя мне неприятно это признавать, взгляд у него умный и гораздо более глубокий, чем можно было бы ожидать.

Но если рассуждать по совести — и меня ведь теперь не узнаешь. На фото я — девочка с распущенными каштановыми волосами, частично беззубая и настолько худая, что подвздошные кости и ключицы не просто выпирают, а выглядят анатомическим пособием. А в глазах — Вселенская Ненависть.

Фото было сделано Дэвидом всего за пару недель до «того случая» и моего отъезда. Это был пикник в Роки-парке: мы вчетвером и ещё несколько семей на зелёной поляне. Дэвид сфотографировал нас в тот момент, когда вся компания детей играла в волейбол, и я чётко помню, как это пресмыкающееся с вечной грязью под ногтями по имени Дамиен почти всё время «случайно» попадало в меня. Ага, ему было двенадцать, как и мне, и метнуть мяч он мог уже очень сильно. Настолько, что у меня болел живот, ноги, руки, да всё вообще. Братик дважды норовил попасть в мою, только начавшую расти, грудь, но я успевала прикрыться, совершенно уже наплевав на счёт очков.

Его сокомандники ржали, как кони, а мои ругали меня, пока не выгнали. Да! Я не очень хороший игрок в волейбол. И бейсбол. И сокер. Да я вообще терпеть не могу эти тупые обезьяньи развлечения, лучше книжку почитать. Такое фото в альбоме тоже есть: я сижу, скрючившись, на красном складном стуле. У него ещё надпись на спинке была Canada и кленовый лист посередине — до сих пор помню.

А ещё помню, как подвыпившие взрослые пекли кукурузу, и кто-то, уж не знаю, нарочно ли, поручил Дамиену отнести початок мне, сидящей всё на том же красном стуле у воды. Помню, что разворачивать фольгу не хотелось, но я всё же рискнула. Дура. В ней была моя сладкая кукуруза в сливовом масле и черви. Дождевые.

Я тоже в долгу не осталась. Когда вся компания детей полезла ловить крабов на мелководье, Дамиен вызвался расставлять ловушки в камнях и разулся. Дурак. Кроссовки его так и не нашлись, хоть мама и пытала меня, и угрожала. Назвала тогда же несносной девчонкой, отравляющей жизнь — это я хорошо запомнила. Очень хорошо.

— Ева, — обращается ко мне мать со вздохом, — мы уже говорили с Дамиеном, а теперь я хочу попросить и тебя: примите друг друга по-человечески. Нет никакого смысла в вашей вражде. Вы — одна семья, а это на всю жизнь. Если не можете дружить, то хотя бы постарайтесь не быть друг другу врагами!

Дэвид откладывает один из альбомов в сторону и также принимается промывать мои мозги:

— Вы оба выросли, стали взрослыми людьми. Оба умные, красивые, успешные.

«Это в каком месте я-то успешная, интересно?» — думаю. А Дэвид продолжает:

— Ева, мы с мамой очень страдали от того, что тебе пришлось жить все последние годы вдали от нас. Это неправильно! — тут он делает паузу, чтобы справиться с собственными нахлынувшими эмоциями. — Это несправедливо ко всем нам! Я думаю, что в этом году, последнем, когда Вы оба живёте с родителями — у вас ещё есть шанс всё изменить. Для нас с мамой это очень важно, но и вы должны понять, что семья — это любовь, понимание и поддержка. Мы с матерью любим друг друга и хотим, чтобы и между вами, детьми, не было вражды. Мечтаем видеть вас в родительском доме и после того, как оба вылетите из гнезда!

— Поэтому мы оба тебя просим: Ева, будь благоразумной! Постарайтесь оба понять, что вы — семья! — встревает мама.

Тяжело припомнить, с чего всё это началось, но насколько я могу судить, теперь уже как взрослый человек, посеял вражду между нами Дэвид. Всему виной оказалась мамина любимая чашка с голубыми розами. Ничего не было необычного в той чашке, кроме того, что она единственная уцелела из прабабушкиного китайского сервиза. Ну и маме именно из неё удобнее всего было пить её любимый инглиш брекфаст.

Разбила её я, но Дэвид, через секунду влетевший на кухню, почему-то решил, что это сотворил Дамиен. Неделя без видеоигр, телевизора и прогулок с друзьями — таким было суровое наказание без вины виноватого. Помню, как сильно удивил меня Дамиен, ни разу не возмутившийся и не объявивший реальное положение вещей. А мне было девять лет, и я обожала наблюдать за людьми, попавшими в «ситуацию»: в столь юном возрасте меня интересовала стратегия поведения каждого отдельно взятого индивидуума и его реакции на раздражители. А ещё Дамиен не признавал меня, игнорировал и смеялся со всеми своими друзьями, и этот маленький триумф был сладким на вкус и совсем не оставлял горечи, не звенел в ушах противным словом «подлость».

Глава 4. Организационные моменты

Утром, спускаясь по деревянной лестнице, обитой прямоугольными кусками бежевого ковролина, слышу перебранку на повышенных тонах:

— Да, но какого чёрта делать это должен именно я?! Опять ваши идиотские стратегии? Так будьте добры, принимайте в расчёт не только свои желания!

— Дамиен! — я никогда ещё не слышала, чтобы Дэвид был настолько резким и громким. — Мы уже сотню раз обсуждали с тобой этот вопрос! Мы с Энни семья и точка! И вы, дети, примите это уже, наконец, и прекратите нас мучить!

— Хотите жить — живите! Мне до вас дела нет! Но в моей машине есть только одно место, и обычно его занимает моя Мелания! Я не вижу ни одной веской причины менять свои привычки и правила!

Моя Мелания… Звучит так, будто он жениться собрался! Козёл. Забавно будет, если эта его Мелания случайно найдёт нашу салфетку из Старбакса.

Да, я выбросила её, но потом спасла и сохранила. Не знаю, зачем!

Не знаю…

— Дамиен, пожалуйста, не обижайся! Конечно, мы что-нибудь придумаем, и наши просьбы никак не должны мешать вашим с Мел отношениям! Она такая замечательная девочка у тебя! — это мягкий голос матери. — Просто для нас с отцом очень важно, чтобы вы с Евой нашли, наконец, общий язык. И поэтому мы стараемся, как можем, вас сблизить.

— Не вижу в этом необходимости. Лично мне это не нужно, как и услуги извозчика не входят в мои обязанности, ясно вам? Будете давить — сниму квартиру, потому что жить в этом доме с каждым днём все невыносимее! — выплёвывает и ставит точку нервным хлопком двери.

За завтраком в кухне царит тяжёлая тишина. Каждый из оставшихся членов «семьи» лихорадочно ищет собственный способ притвориться занятым, чтобы не нужно было говорить.

Наконец, Дэвид сдаётся первым:

— Ева, после обеда я свободен, заберу тебя из школы, нам нужно решить один вопрос.

— Какой?

— Вопрос твоей мобильности.

— Проездной купишь?

— Зачем же проездной? Выберем машину. Подходящую, — улыбается.

— Спасибо, не нужно.

— Как раз очень нужно: школа от нас далеко, да и остановка автобусная тоже не близко. Хорошо, если ты днём передвигаешься, а что, если ночью? Опасно!

— Разве Ванкувер не один из самых безопасных городов на планете?

— Любой город только относительно безопасен, Ева. Риски есть всегда, и мой долг как твоего… — Дэвид внезапно умолкает, не сумев найти подходящее слово.

— Моего кого? — уточняю.

И он, наконец, находится:

— Сейчас я — в некотором роде, твой родитель и несу за тебя полную ответственность.

Ага, прародитель, блин.

— Я освобождаю тебя от всякой ответственности, Дэвид. Не насилуй себя, не взваливай на свои плечи чужой груз! Не стоит!

Он расстроен. Огорчён даже. И мне на мгновение становится стыдно и жаль своих слов.

Ну а как же ты хотел Дэвид? Ты пришёл на замену моему отцу спустя сколько? Два месяца? Или, может быть, это случилось гораааздо раньше? За год до его смерти? За два?