Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 35)
И я слышу это бум-бум, бум-бум в его груди. Размеренное, спокойное, искреннее. Так не бьётся ложь, жестокость, вероломство. Так бьётся сердце, и почему-то я ему верю. В эту секунду, в этот момент мой страх рассеивается, и я совершаю свой первый глубокий вдох, открывая замки, распахивая настежь двери, чтобы впустить его полностью — моё чувство. Я дышу, и я люблю.
Прижимаюсь всем своим телом к его мокрому, сильному, обнимаю его обеими руками, тянусь, стараюсь обхватить как можно больше и для этого даже встаю на цыпочках. Закрываю глаза и впервые отпускаю себя, позволяю раствориться, отдаться тому, к чему так безумно тянет.
И меня встречают именно так, как было написано в моих девичьих сказках-грёзах: мягкие замёрзшие губы целуют мои веки, брови, скулы, и делают это настолько нежно, осторожно, будто я — и не я вовсе, а несбыточная мечта. Эти неугомонные, но пока ещё робкие губы любят мои глаза, нос, щёки — они повсюду, но больше всего их на моих губах. Мы не целуемся, нет, мы познаём друг друга медленно, неспешно, осторожно, не замечая, что дождь усилился, что оба промокли, что уже почти рассвело, и скоро начнут просыпаться соседи.
Дамиен развит физически и так красив… Мои ладони скользят по его плечам, бицепсам, предплечьям, пальцы растирают дождевые капли и струйки по груди, прижимаясь к которой я чувствую себя маленькой хрупкой птицей.
Он удивлён и, может быть, даже шокирован такой откровенностью моих действий, но я не знаю, что будет дальше, что ждёт меня завтра, и сегодня, пока он мой, хочу трогать его, гладить, узнать, каков он на ощупь, насколько упруги его мышцы, как много нежности в его поцелуях и силы в объятиях…
Меня пробирает дрожью, но не от холода, а снова от страха, от панической боязни проснуться, и осознать, что всё происходящее — извращённая игра моего воображения.
Дамиен обнимает крепче, уткнув мой нос в собственное плечо, словно знает, в чём именно я нуждаюсь и даёт всё, что необходимо: и поцелуи, и объятия, и время. А я так устала от одиночества, от полнейшего отсутствия в моей жизни человеческого тепла и ласки, что все принципы готовы сдаться. Его горячая ладонь медленно сползает по спине, задерживаясь на пояснице, обжигая, умножая ту самую сладко тянущую боль в нижней части моего живота:
— Ева…
Его голос — самый важный во всей Вселенной, самый восхитительный, самый сладкий в природе звук.
— Ева…
И это бархатное, томно растянутое «Ева» окутывает всё моё существо мягким покрывалом интимности. В нём так много всего, что мне не нужно слов, признаний, заявлений. Всё, что необходимо знать, я слышу в каждом выдыхаемом им звуке, во вкрадчивом шёпоте, в растянутом «А», в восхищённо — возбуждённом «Е». Дамиен раз за разом повторяет моё имя, будто заговаривает, заколдовывает, и я и в самом деле чувствую, как волшебство его касаний, поцелуев, ласк усмиряет мой нрав, растушёвывает сомнения, выпускает на волю то чувство, которое уже невозможно давить.
— Ева…
— Да?
— Я не хотел оскорблять тебя… и твою мать тоже. Я так не думаю, не считаю ни тебя, ни её… Прости!
— Прощаю…
Не успеваю опомниться, как оказываюсь в крепких руках, проплываю свою комнату, лестницу наверх, попадаю в просторную мансарду и приземляюсь на его огромный икеевский матрас.
Дамиен стягивает с меня мокрый халат, оставляя в трусах и майке, и укрывает своим серым пушистым одеялом. Моё сердце замирает, мозг лихорадочно обдумывает варианты, отвергая подозрения и призывы разума. А Дамиен, тем временем, скидывает свои, почти насквозь промокшие, штаны, и, совершенно не стесняясь тёмно-синих боксеров, залезает ко мне, укладывается рядом, прижавшись всем телом.
Мы, две ледышки, обнимаем друг друга всем, чем можно обнять, и замираем, стараясь согреться. Я чувствую губы на своём виске, тёплое дыхание, удары сердца под моей ладонью. Слышу бесконечный Ванкуверский дождь за окном, который неугомонно шепчет нам обоим:
«Спешите! Спешите! Спешите! Любите, любите, любите! Пока молоды, пока можете…»
Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на притихшего Дамиена, и вижу, как плотно сжаты его веки, как расслабленно приоткрыты губы — он спит. Именинник погрузился в сон в полном безмятежном спокойствии и доверии. Вчера ему исполнилось только девятнадцать лет…
Кладу голову на его плечо, закрываю глаза, и мягко проваливаюсь вслед за ним, смутно слыша размеренное биение наших наивных сердец.
Глава 31. Конфеты и букеты
Первое «наше» воскресенье началось в двенадцать часов дня. Мы просто спустились на кухню, и каждый занял себя очень-очень важным делом.
Сидим у барной стойки друг напротив друга, теперь уже ощущая неловкость и отводя взгляды всякий раз, как они сталкиваются. Если бы не почти постоянная улыбка Дамиена, я бы подумала, что он УЖЕ жалеет о прошлой ночи. Хотя, что о ней жалеть? Ничего ведь не было! Ну, кроме, разве что, поцелуев и мертвецкого сна в объятиях друг друга. Странная вещь: я впервые провела ночь в постели мужчины, должна была бы переживать, нервничать, дёргаться, да хотя бы заснуть с трудом! Но ничего этого не случилось, моя голова и все прилегающие части тела провалились в сон и очнулись только утром, умирая от жары — вокруг меня было очень много горячего и даже жаркого Дамиена.
— Тебе кофе или чай? — спрашиваю.
— Чай, — улыбается. — С лимоном.
— Конечно…
Куда же он без лимона.
— Тебе тосты намазать маслом? — допытывается всё с той же улыбкой.
— Да, наверное…
Я никогда ни в чём не уверена.
— Тост, сливочное масло и кусочек солёной сёмги… — комментирует свои действия, — это очень вкусно! Это почти тапас!
— Почему почти? — спрашиваю, только чтобы поддержать разговор и не молчать.
— Потому что в тапасе было бы оливковое, но со сливочным куда как вкуснее!
Дамиен просто отвечает на мой вопрос, и я не чувствую в нём напряжения, сквозящего ожидания «а что же дальше?», как у меня.
Да, с самого того момента, как я разлепила свои глаза часов в десять, мой мозг не прекращал попытки проанализировать произошедшее и понять, в чём подвох. Ну, должен же он быть!
Он должен был быть…
Но проснулся Дамиен, заглянул в глаза, и все теории рассыпались. Потом были его губы: нежно, кротко, словно не решаясь, на щеке, затем, уже смелее, у виска, и совсем отважно на мои губах — с чувством, нежностью и даже небольшим напором.
В итоге, было принято решение пока отнестись ко всему несерьёзно, как к случайно найденной любимой книге в редком издании, которую нужно отдать хозяину или вернуть в библиотеку.
Днём Дамиена не было дома — пропадал по своим бесконечно важным делам. Ближе к ночи я уже начала жалеть, что отшила Либби с её планами на вечер, пока мой сводный брат буквально не влетел в холл, улыбаясь:
Jessica Brown-Findlay (Abi) — Anyone who knows what love is (Black Mirror)
— Поедем в бассейн?
— Поедем, — улыбаюсь. Чуть-чуть.
Сердце, правда, готово сигануть вон из груди от радости, но кроме меня ведь об этом никто не знает! Неужели же и Еву, сводную сестру звёздного Дамиена Блэйда, наконец, возьмут в этот легендарный работающий по ночам бассейн?
Мы летим по пустынному шоссе молча, лишь изредка переглядываясь и улыбаясь. Чуть-чуть.
Я смотрю на дорогу, то прямую, то петляющую лентой, огни светофоров, пролетающие сосны, пихты и ели Кокуитлама. Город спит, отдыхает от одного буднего дня, готовясь к другому, и только мы двое едем посреди ночи в бассейн. Но нам можно, ведь правила не писаны для тех, кто юн и пребывает в самом уникальном и самом незабываемом времени жизни — в ванильно-сахарном, медовом, конфетно-букетном периоде. Наши души, как и тела, застыли в предвкушении, ожидании и нетерпении. Глаза ищут взгляд другого, руки мечтают трогать всё, что можно и что нельзя, но пока ещё не решаются. Как и губы… Потому-то мы так и улыбаемся, будто оба — немножко сумасшедшие. Совсем чуть-чуть.
Легендарное Пуарье оказывается обычным рекреационным центром, спящим тихим заслуженным сном после долгого трудового дня.
Дамиен достаёт карточку, открывает служебный вход.
— Откуда у тебя ключ? — интересуюсь.
— Мать Рона работает в администрации этого центра, — подмигивает.
— А она в курсе?
— Конечно.
И вот в этом «конечно» я очень сильно сомневаюсь.
Внутри тихо и нет ни единой живой души. Очевидно, мы приехали первыми.
— Переодевайся пока, а я пойду музыку врублю, — сообщает каким-то странноватым голосом, словно переел своего арахисового мороженого.
— Ничего себе, знаешь как?
— Конечно, — ухмыляется.
Дрожащими руками натягиваю купальник в пустой и холодной женской раздевалке. Внезапно бесконечный в своих лабиринтах полупрозрачный павильон заполняют звуки энергичной кислотной музыки. Красивой.
Полумрак в зале с бассейнами, пятна света от уличных фонарей на парковке, силуэт спящей вдалеке горы Гроус на фоне своих громадных сестёр, опутанной лентой лампочек фуникулёра, рождают во мне ощущение сюрреалистичности. Будто я — пилот межгалактической станции в длительном полёте, и все остальные участники экспедиции не первый год спят в каких-нибудь страшных капсулах.
Кроме одного:
— Не холодно? — спрашивает всё тем же слегка пришибленным голосом, улыбаясь до ушей.
Этот пилот обитает на корабле в одних плавательных шортах и свободное от пилотирования время целиком и полностью посвящает фитнесу. Моё глупое сердце останавливается: я вижу Дамиена голым не первый раз, но с тех пор прошло уже так много времени, многое изменилось! Всё изменилось.