Виктория Мальцева – Царство красоты (страница 3)
И переплата отправляется туда же.
Поскольку требованием инвестора было «освободить недвижимость завтра», утром пакую свои книги и вещи и переезжаю в гостиницу. Зарплата у меня высокая – на отца же работаю, поэтому могу себе позволить. Пока…
Глава 3. Ответственность
Отец и Софья возвращаются из путешествия два месяца спустя после случившегося. К этому моменту я уже бездомный, похудевший, немного поседевший топ менеджер.
– Ты не слишком ли усердствуешь на работе? – спрашивает отец.
Судя по его глазам, он всё ещё не знает. Софья так и не сказала, а церберы не смогли вынюхать, ну, или не там искали.
– Были некоторые проблемы… – отвечаю.
– Решил?
– Вроде бы…
– Это не результат, Эштон! – восклицает строго. – Любая проблема должна быть раз и навсегда решена, иначе работа сделана плохо!
– Понял, – говорю.
– Работай! Но и отдыхать вовремя не забывай.
Отец разворачивается и входит в зал, где его встречают аплодисментами: шутка ли, шеф отсутствовал почти два месяца.
«Когда такое было?» – шепчутся сотрудники. «Сто лет назад. Когда был болен смертельно…» – отвечают старожилы.
Мне нужно поговорить с отцом, но судьба не желает давать шансы. Вечером того же дня он уезжает и снова с Софьей – на этот раз в Германию.
Никто ни о чём мне не говорит: ни отец, ни Алексей, ни Лурдес – похоже, Софья так и не раскрыла тайну своего «изнасилования», а для меня она уже превратилась в груз, не позволяющий двигаться.
Я жду возвращения отца, перебирая в голове сотни вариантов этого разговора, думаю о том, как сознаться в содеянном, пока однажды вечером мой телефон не высвечивает знакомое имя: «Валерия».
– Эштон…, – она не здоровается, и тяжкое предчувствие заполняет оставшиеся пустоты в моей душе.
– Да, Лера…
– Мы с твоим отцом впервые за последние эм… двенадцать лет поссорились.
Я выдыхаю: господи, да какое мне дело до ваших ссор?
– Он вернулся?
– Три дня назад. Об этом я и хотела тебе сказать. Но не только.
– Не только?
– Эштон, твой отец выхаживает все последние месяцы Соню. Дело в том, что она беременна… была.
– Беременна…
– Я считаю, тебе стоит об этом знать. Собственно, по этой причине мы с ним и поссорились: его твёрдое мнение заключается в том, что
Она знает. Она
– Почему? – не могу окончить фразу, не способен сформулировать мысль, одеть её в «подходящие» слова.
– Хочешь знать, почему она «была» беременной?
– Да.
– Ну… технически, она всё ещё… через час ей проведут операцию по удалению плода. Её ребёнок умер, Эштон, – вздыхает. – Ещё вчера.
Я опускаюсь на пол, не сознавая силу, с которой собственная рука вжимает тонкий смартфон в ухо.
– Аномалия развития плода – сердечная патология. Алекс… твой отец сделал всё, чтобы сохранить эту жизнь, и шансы были – планировалась операция в Германии… внутриутробно, но всё пошло не так. В общем, через час её будут… а нет, уже чистят. Он только что сообщение мне прислал. Эштон?
Я не могу разжать рот. Челюсть сковало.
– Эштон? – громче и строже настаивает она.
– Да, – отвечаю я едва слышно, приложив для этого все силы.
– Я подумала, ты повесил трубку. Ладно…
– Спасибо… что позвонила.
– Не за что.
Я сижу на полу, опустив голову в собственные раскрытые ладони, вжимаю пальцы в кожу, силясь пережить этот момент.
Одна, две, три, четыре… шестьдесят секунд.
Мои глаза смотрят на погасший экран телефона и… и ничего не видят.
Я не понимаю, что происходит вокруг. Почему мир в хаотичном беспорядке проносится мимо, а я будто застрял на детской карусели, и никто не может её остановить уже который час подряд? Меня тошнит, и зрение не в состоянии расчленять пёстрые картинки, пролетающие мимо…
Её ребёнок вчера умер.
Мой ребёнок.
Умер.
– Меня нет, меня нет, меня нет… – твержу сам себе, как попугай с черепно-мозговой травмой.
Часы в смартфоне показывают почти полночь – Валерия звонила больше пяти часов назад.
За то время, которое потребовалось машине, чтобы довезти моё тело до госпиталя, я прожил целую жизнь.
Никогда, ни разу в своей истории я не думал о детях. Даже когда Маюми вплетала в свои ласки тонкие намёки на материнство, я не воспринимал ни их, ни её саму всерьёз. И даже когда предъявила мне тест… я и тогда ничего не почувствовал. Потому что не было никакого ребёнка, и я знал об этом.
Но теперь, когда он есть… был, физически существовал, когда какие-то сутки назад он жил внутри неё… внутри Софьи, я понимаю, что вот такой боли не испытывал ещё никогда в жизни.
Тянущая, рвущая кишки, вынимающая сердце, выдирающая душу боль – страдание мужчины, потерявшего ребёнка. Своего первого ребёнка.
За тот час, что мой автомобиль добирался до госпиталя, я успел стать отцом, быть отцом, узнать смерть.
Я вижу маленькую руку на своей ладони, рассматриваю крохотные розовые пальцы… Чувствую тепло и едва ощутимую тяжесть в своих руках, словно держу в них младенца, и вот этот вес становится ощутимее – на моей груди засыпает мой сын; вот его маленькая, но уже крепкая ладонь вновь зажата в моей, и мы бежим, что есть мочи, несёмся по песку, прибитому дождём, по берегу моря, разбивая накатывающие волны своими ступнями…
Почему всё это так реально для меня? Потому что я вижу сны, и в них есть
Сегодня умер самый старший из них. Сегодня умер мой сын.
В госпитале пустынно. На мгновение мне кажется, будто я сплю и вижу странный сюрреалистичный сон: брожу в длинных запутанных коридорах давно заброшенного людьми здания в поисках выхода на свет божий.
Дверь в её палату открыта настежь. На широкой больничной кровати Софья. Её волосы спутаны, под глазами синяки. Всё её лицо будто отекло – она плакала, много. Отец обнимает её, повторяя своим телом её позу. Он тоже спит.
Я прижимаюсь спиной к стене рядом с дверью и стою так, пока боль в ногах не становится нестерпимой. Я терплю. Изо всех, из последних сил терплю, хоть понимаю, что это ничтожное самоистязание просто смешно.
Сползаю по стене на пол, вытягиваю ноги.
Что мне сделать?
Войти в это маленькое царство и потребовать у него… уйти? Отдать мне моё место?