Виктория Мальцева – Царство красоты (страница 10)
И я стану слушать все теоремы мира, если только её голос будет звучать в моих ушах, обволакивая полем необъяснимого кайфа…
Я стараюсь не думать о происходящем, о своих чувствах, которые, оказывается, у меня всё-таки есть. Да, именно так, ведь до этого был уверен, что их нет совсем: женщины, вернее, девушки, всегда оставались для меня существами, чьи поцелуи приятны, но ещё приятнее иные места, которые я использовал с целью удовлетворить свои потребности.
Я никогда и ни к кому не ощущал…нежности? Да, пожалуй, это именно то слово. Или как называют желание прикасаться так, как это делает отец, например? Теперь я не просто её ощущаю, теперь у меня имеется острая потребность эту нежность куда-нибудь деть… Вернее, не куда-нибудь, а вылить всё, что накопилось почти за год, на один единственный, вполне конкретный объект.
Недавно я узнал, что мой отец в своей бурной молодости дарил направо и налево деньги и недвижимость. Двухспальную квартиру, например, или студию за секс. Я тоже заслужил: подарили и мне квартиру – в Париже. Честно заработал – выручил его дочь, вовремя предотвратил групповое как минимум изнасилование, как максимум с последующим лишением жизни. Я думаю: а чего в Париже-то? С чего вдруг? Меня вроде тут приняли, в дом впустили, сыном назвали, наказали любить сестёр и в любое время являться к ним в гости без приглашения – потому что в семье так и поступают. И тут вдруг Париж…
– Зачем? – спрашиваю.
– Не стану врать, что в Сорбонне тебя будут учить лучше, чем здесь, – мягко объясняет отец. – Скажу честно: так будет лучше для всех.
– А все, это кто? – интересуюсь.
– Все – это все, но лучше будет тебе, твоей матери и Соне.
– Ах, Соне! – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не блевануть от приторной отцовской любви.
– Ты и сам видишь, что она творит. Нужно вас развести на время, иначе она совершит что-нибудь непоправимое.
– Так её и отправляй! Я-то тут при чём?!
– А при том, что я не могу выпустить её из-под контроля, Эштон! Она сейчас в крайне опасном состоянии – дай ей волю, ещё с собой покончит!
– Тогда объясни мне, почему за её проступки наказание несу я?
– А ты совсем ни при чём у нас, да, Эштон? Глупая дурочка чудит, а ты герой! Не так ли?
– Не понимаю, на что ты намекаешь.
– Разве не ты провоцировал её? И тогда, у Алексея на вечеринке, и два дня назад на собственной.
– Зачем?
– Тебе виднее, зачем ты это делаешь. Но метод выбрал
– А какой верный?
– А вот этот и верный, который я озвучил тебе раньше: не можете вести себя как взрослые люди, значит, я разведу вас по разным углам до тех пор, пока не повзрослеете. Чтобы все остались целыми и невредимыми, и те, кто дразнит, и те, кого дразнят.
– Да с чего ты, блин, взял, что я её провоцирую? – и вот сейчас мне действительно интересно.
– Из своего собственного жизненного опыта: ни один разумный мужик не станет заниматься петтингом с другой на глазах у влюблённой до беспамятства девчонки. В её возрасте и неудачная стрижка может привести к летальному исходу, а такое, как ты творишь…
– Я понял, – прерываю его. Достал своими нравоучениями.
Я понял и первое же место, куда меня несёт подаренный отцом же Мерседес кабриолет – остров Бёйнбридж. Сегодня у Неё нерабочий день. Сегодня она дома.
Она дома, а мне сорвало крышу: я ненавижу отца, но ещё больше – Софью. Я несусь на скорости, выжимая рёв из немецкого автомобиля, чтобы не натворить каких-нибудь других глупостей, потому что моя энергия в этот момент мне кажется неуёмной…
Я вхожу в их дом, потому что у меня есть электронные ключи и доступ по скрину отпечатков пальцев. Я не предупреждал её, потому что такие визиты не требуют предупреждения. Она на кухне готовит обед, но меня не слышит – слушает музыку в наушниках, так ей больше нравится.
Валерия замечает меня только в тот момент, когда я максимально рядом, в каких-то пяти сантиметрах от неё.
По взгляду вижу – она уловила моё настроение. Мы оба замираем, мы оба ждём неизвестно чего. Вернее, я жду момента, любой провокации с её стороны, и она об этом знает, потому и не делает ничего, только смотрит в мои глаза.
Этот взгляд ни с чем не сравнить, его не описать словами, не передать его мощи и паранормального смысла, он убивает и возрождает, забирает все силы и тут же наделяет ещё большими…
Наконец, Лера поднимает руку, чтобы снять свои наушники, и успевает произнести только:
– Что случилось, Эштон?
И всё. Мои тормоза вырывает ко всем чертям с болтами. Мои руки на ней, губы тоже… Я целую так, как не целовал никогда в жизни, я хочу её так, как никогда и никого не хотел, я сжимаю её своими руками с такой силой, что у неё нет даже малейшей возможности пошевелиться, сопротивляться, остановить меня. Я целую её губы и замечаю, что она сладкая, как и те маффины, которые сейчас печёт, я целую её лицо, шею плечи, и ничего не понимаю из того, что она мне говорит одним из своих металлических голосов, которые я никогда не слышал в этом доме, но не раз в её аудитории.
В какой-то момент моя хватка ослабевает, она мастерски его ловит и вырывается, тут же залепив мне пощёчину…
О! Этот удар вряд ли можно назвать таким невинным словом, хотя он и пришёлся по щеке. Меня били девочки и не раз, и то были нежные поглаживания в сравнении с этим. На секунду мне показалось, что она вышибла своей маленькой рукой все мои мозги на хрен…
Но как только темнота в глазах рассеялась, сменившись картинкой всё той же кухни и разъярённой Валерии, я тут же испытал острейшее желание объясниться:
– Я люблю тебя! – хотелось сказать, но вышло так, что прокричал.
Она ответила не сразу. Только спустя время, когда мои мозги уже могли воспринимать то, что она говорит:
– Я знаю. Но это не даёт тебе права делать то, что ты только что сделал. Я замужем, и мой муж – твой отец. Я люблю его больше, чем ты можешь себе представить. И это не изменится никогда. НИКОГДА! Даже если он умрёт, я буду любить его до конца и своих дней тоже.
И я словно падаю на землю… с очень и очень большой высоты.
– Я знаю, что тебе больно от его решений. Но он мужчина, поэтому я обязана принимать их. Для тебя он отец, и ты тоже обязан принимать их. Иди и делай то, что он говорит. Придёт время, и ты вернёшься. А когда-нибудь мы вместе просто посмеёмся над тем, что сейчас произошло. Вдвоём! Он никогда! НИКОГДА не должен узнать об этом! Понял меня? – последнюю фразу она произнесла с такой экспрессией, что мне ничего не оставалось, кроме как дать ей тот ответ, который она хочет:
– Понял.
Только он всё равно узнает. Он всегда всё узнаёт.
А дальше три года сытой и обеспеченной жизни студента Сорбонны. Рядом мать, и это плюс. Но нет Её и это… это почти невыносимый минус. Иногда она приезжает, с отцом или дочерьми, которых регулярно привозит… ко мне! Меня вышвырнули с материка, но не из жизни, и этот факт понемногу отогревает моё сердце. Отец приезжает чаще всех, помогает получить интересную работу – я управляю стартапом строительной компании и учусь.
– Лучшая учёба – на практике, – заявил мне отец. – Я всему учился на собственных ошибках, у тебя есть теория в Вузе, практика на работе и я – чтобы давать дельные советы. Учись.
И я учусь.
Маюми привлекла моё внимание своим открытым при всех признанием в том, что девственно чиста, и что близость с мужчиной в её индивидуальном случае возможна только после брака – из-за веры. Я был заинтригован и… пойман на своей слабости – тяге к девственницам. Пришлось призвать весь свой шарм, коего в моей личности кот наплакал, и удариться в ухаживания. Мне и самому было интересно: а смогу ли я раскрутить азиатку с кукольной внешностью на секс? Разумеется, не обещая ей женитьбу. О какой свадьбе может идти речь в двадцать два? Зачем?! Проходили месяцы, но результата не было, и меня охватил настоящий азарт. Я менял тактики, тратил деньги и время… И не заметил сам, как привык к ней, стал испытывать потребность в её присутствии, милом вездесущем лепете, лишённом, как правило, всякого смысла, утренних массажах – да, она легко оставалась ночевать у меня, зная наверняка, что никогда к ней не прикоснусь, если сама не позволит. И она готовила мне еду… Именно тогда я впервые понял, как много для мужчины значит забота. Жизнь и её восприятие меняются, если около тебя стабильно порхает твой ангел, всегда готовый услужить, порадовать, изнежить.
И вот, я уже почти потерял надежду добиться желаемого результата, как вдруг, совершенно неожиданно это происходит. А наутро я понимаю, что мы уже давно живём вместе…
Но я не из тех, кто дарит кольца девушкам, впервые позволившим мужчине быть с ними. Тем более что я, многократно опытный Эштон, удивился тому, насколько раскрепощённой и умелой оказалась в постели японская девственница. Она, словно считав мои мысли, предъявила пятно и признание в том, что в их роду: «…девушек обучают всему, что важно в браке. А дарить радость мужчине в постели не менее важно, чем умение крутить роллы и сушими!». С этим сложно не согласиться, единственное, на что я не спешил подписываться, это на использование слова «брак» для характеристики наших с ней отношений.
Не спешил, пока одним прекрасным утром не получил подарок – положительный тест на беременность. В то же самое утро я понял, что весь последний год был вовсе не охотником! Нет! Я был кроликом. И меня поймали. Или развели.