Виктория Левина – Интермеццо (страница 4)

Я часто думал, что будет, когда откроются последние склады, чтобы прокормить население. И даже спросил об этом деда:

– А что мы будем есть, когда закончатся запасы страны?

Дед тогда посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

– Советую тебе об этом не думать. А ещё лучше – помалкивать. Знаешь, что делают с теми, кто задаёт такие вопросы? Лучше тебе не знать.

А потом криво ухмыльнулся:

– Это всё подрывает демократию в нашей стране.

Итак, шесть банок манки будут составлять рацион нашей семьи до следующих выходных.

– Другим выдали тушёнку, а мы до сих пор в штрафниках из-за твоей драки с сыном соседа. Соседу-то хорошо: в профсоюзе своих не обижают, – отец зло глянул в сторону забора, разделяющего наши участки.

Мать тут же всплеснула руками:

– Что ты опять замыслил? И не думай даже! А то не пущу к «бочке»!

«Бочкой» называли передвижную цистерну со спиртным, которая кружила по разбитым дорогам посёлка в праздничные дни. Мужчины выходили из домиков и чинно направлялись отметить праздник. Некоторые из женщин тоже.

Моя мама никогда не выходила к «бочке» – кому-то же надо было следить, чтобы мужчины нашей семьи не ввязались в какую-нибудь пьяную драку и не полезли в сарай за оружием.

Как правило, пока выпивалось содержимое «бочки», в посёлке тут и там слышалась пальба и пьяная ругань.

Потом «бочка» уезжала, и вот тут-то и наступала кульминация праздника: невостребованный адреналин мужского населения побуждал его выскакивать во дворы и устраивать пальбу в небо, в сторону соседских палисадников, бродячих собак и кошек, и даже нищих, в огромном числе бродивших по улицам в поисках скудной подачки.

В этот раз всё вроде бы обошлось.

Под вечер мама вышла на крыльцо и уселась рядом с подвыпившим отцом. Дед, приняв свою порцию «праздника» на грудь, мирно посапывал тут же в саду в старом гамаке, которому было уже сто лет в обед, но который он исправно чинил и вешал в закутке за выступающей стеной, чтобы вздремнуть здесь в относительной безопасности летним вечером.

Называлось это «вздремнуть на свежем воздухе». Хотя по мне – свежим назвать его было трудно. Посёлок весь был окутан жирным смогом от плавильного завода, что расположился неподалёку.

– Вот и я говорю, – шептал отец матери на крылечке. – Нечего нам жаловаться – хорошо живём. Дед наш сарай сторожит, сына учит читать книжки, которые на чердаке остались. Вырастет – в мастера выбьется, не то, что я. Я, когда малым был, только-только Закон приняли. Что тогда началось! Стрельба, пальба!

Стреляли все во всех, сводили счёты, вымещали на других всё зло, всю досаду, что накопилась от злыдней, от вечного недовольства. Не до учёбы тогда было. Школы закрыли в страхе от террористов, которые получили свободу убивать.

– Я тоже, – тихо сказала мама, – попала в такую перестрелку. Кто-то в маске взял в заложники группу школьников и грозился убить всех, если ему не отгрузят все ружья из кабинета военной подготовки. Хитрый какой – хотел обогатиться сразу, одним махом! Мы вот для своих огнестрельных единиц всю жизнь горбатимся! – она ласково провела по волосам мужа. – Могла бы и погибнуть тогда, да снайпер – один из полицейских – «снял» тогда этого урода с крыши соседнего дома.

– Да, задумчиво протянул отец, – в те времена ещё была полиция.

Они замолчали надолго. Я слышал о полиции не раз и от своего деда. Дед рассказывал мне, что так называли людей, которые имели оружие, чтобы следить за порядком в обществе и охранять граждан от разбоя. Наивные! Как же можно охранять других, рискуя собой? И потом – каждый должен иметь оружие, чтобы охранять себя и свою семью. Тупость какая-то, а не полиция! Вообще всё, что касалось периода времени до Закона, казалось мне несусветной глупостью!

Тишину позднего вечера разорвал женский крик. В окне дома соседа в тусклом свете свечи в окне можно было различить мечущиеся фигуры и звуки громкой ругани. В том доме не было любви, как у моих родителей.

Сосед по праздникам часто воспитывал и гонял своих домашних за малейшую провинность. Он считал, что все виновны перед ним. Когда мы шептались с соседским мальчишкой через дырку в заборе, тот рассказывал мне, что отец придирчив и несправедлив к своим домашним. И все-то хотят ему зла, и все-то завидуют его огромному складу оружия и все хотят испортить его карьеру мастера на заводе.

Особенно он не жаловал нас, своих ближайших соседей. За то, что у нас была дружная семья, а особенно за то, что у нас был свой сторож – дед. Дед был просто сокровищем в глазах окружающих! Он охранял семейный скарб, мог по возрасту уже не работать, был спокойным, бесконфликтным и относительно непьющим. И правда – клад, а не дед!

У других таких пожилых родственников уже давно не осталось в живых: были застрелены шальной пулей или убиты в пьяной драке.

Жена соседа ещё раз взвизгнула, как от сильной боли, и выскочила на улицу в одной рубашке. Мы видели, как она заметалась по двору, белея в темноте рубашкой. Сразу же за криком жены взвизгнул сын. Я не очень любил соседского пацана. Он был запуганным и робким в семье, но наглым и напористым на улице с другими детьми.

– Спасите! – закричала женщина. – Он пошёл за своим охотничьим ружьём!

Охотничьи ружья представляли большую ценность. Нарядные, с резным прикладом, они считались главной гордостью семьи. Животных в лесах уже давно не осталось, всех отстрелили. Я помню, как убили последнего зайца в нашей лесополосе, рядом с северной оградой завода. Убил тот же сосед из ружья, за которым он и нырнул сейчас в темень своего сарая.

Вскоре он выскочил наружу и принялся носиться за женой по двору. Она металась и прыгала из стороны в сторону, в точности, как тот белый заяц, наверное, но ничто не могло помочь ей уйти от пули обезумевшего мужа на этот раз.

Мы услышали выстрел и сразу же следом за ним – другой.

Женщина повалилась на землю.

– Мама, мамочка-а-а! – крик соседского мальчишки оборвался сразу же за третьим выстрелом.

– Ну, чего уставились? – раздалось совсем рядом с нами.

Сосед, всклокоченный, разъярённый, с ружьём наготове, стоял в калитке нашего палисадника.

– Радуетесь, небось? Милуетесь?

Мама вскочила, чтобы заслонить собой меня, так как я оказался ближе всех к соседу.

Дед давно проснулся и стоял в тени стены с оружием наготове.

В тот момент, когда сосед вскинул ружьё, чтобы выстрелить в отца, который стоял перед ним безоружным, тоненько пропела пуля нашего ружья и впилась соседу в руку. Правую. Долго он не сможет теперь стрелять. Сосед вскрикнул от боли и присел на мощёную мелким гравием дорожку.

А дед тоже опустился на землю от пережитого волнения, заплакал, обхватив голову руками:

– Дураки-и-и! Ой, какие же вы дураки-и-и! – приговаривал он и тихо всхлипывал.

Сосед похоронил жену с сыном и теперь был тише воды и ниже травы. Казалось, будто что-то в нём сломалось, какая-то пружина.

Люди в посёлке его сторонились, но не осуждали: чужая семья – потёмки.

Родители мои с опаской поглядывали через дырявый забор на соседский двор, который с каждым днём приходил во всё большее и большее запустение.

Теперь уже не видно было вечерами, как тоненькая лучинка в окне освещает грязную кухню, лишённую женской заботы. Окно закрывали заросли поднявшейся в человеческий рост сорной травы.

А соседу всё это было на руку. Он задумал что-то недоброе. Всю неделю он работал, а когда приходил домой на выходные, всё время что-то мастерил в своём оружейном сарае. Мы слышали визг напильника, чуяли запахи какого-то технического варева.

Дед день ото дня становился всё мрачнее:

– Не к добру это, ох, не к добру! – часто вздыхал он. – Бомбу он мастерит, я думаю. Они, мастера, курсы проходят по взрывчатым веществам, строение бомбы изучают.

– Как это – бомбу? – ахнул я.

Про бомбы я слышал и читал в старых газетах на чердаке. Какое-то время назад, а может быть, и лет сто, взорвали бомбу, которая называлась атомной, где-то далеко, в другой стране, не помню, как называлась.

Тогда ещё не знали, какие последствия будет иметь этот взрыв. А когда увидели, что люди превращаются в пар вблизи эпицентра взрыва, или умирают от каких-то странных болезней те, кто оказались подальше, то ужаснулись и запретили такие бомбы пускать в ход.

Их стали называть «оружием массового поражения». Не то, чтобы такие бомбы прекратили своё существование. Где-то они есть, говорят, в каких-то глубоких подземных бункерах их хранят. Производство таких игрушек требует огромных энергозатрат, которых на земле уже нет.

Да и не моего ума это дело, как говорит дед. Всё-таки здорово, что я живу в своей стране, где есть Закон и нет никаких атомных бомб! Но бомба, которую мастерил сосед, тревожила и меня.

– Взлетим мы с тобой в один прекрасный день, с этим идиотом вместе! – ворчал дед, с опаской поглядывая в сторону соседского сарая.

Дни шли за днями, похожие друг на друга: настороженные и тревожные. Сосед перестал выходить из дома, взял на работе отпуск и вот уже две недели возился в своём сарае. Он не брился, нестриженые волосы слипшимися прядями падали ему на лоб. Даже на расстоянии было видно, что он не в себе: бурчит что-то себе под нос, скалится, хохочет.

– Совсем поехал головой после убийства жены и сына, – вздыхал дед. – Ох, не миновать беды…