Виктория Лебедева – Тщеславие (страница 25)
— Вы, Надя, позвоните мне дней через пять, друг мой прочитает и, может, посоветует что-нибудь дельное. Хотя сам я думаю — у вас проблем с творческим конкурсом быть не должно, так что готовьтесь сразу ко вступительным экзаменам.
Я даже не удивилась его похвалам. Не от самоуверенности. И не от осознания собственной гениальности. Просто после истории со Славой и Лорой я ощущала себя немножечко мертвым и плохо прописанным персонажем круто сваренной мелодрамы для дам и, казалось, навсегда утратила способность удивляться.
О, ирония судьбы! Другом Виктора оказался небезызвестный уже Алексей Кубрик, балашихинский поэт (очень, кстати, хороший поэт, как выяснилось), брат Мишки Кубрика.
Он привел меня в институт, посадил против себя в пустующей аудитории номер четыре и в течение часа терпеливо объяснял, почему половина моих стихотворений никуда не годится и их надо срочно аннулировать из вступительной работы. Когда же от почти восьмисот строк осталось примерно триста, он удовлетворенно отряхнул ладонь о ладонь и сказал:
— Ну, ты особенно не расстраивайся. Остальные, как я понимаю, вполне конкурентоспособны. Можешь хоть завтра в приемную комиссию нести. Поверь мне, бывает куда хуже!
А потом он дал мне совет: кроме того, чтобы сдать работу на конкурс, неплохо еще было бы подойти с ней (с работой) к мастерам, которые в следующем году себе семинары набирают, чтобы уж наверняка. Многие так делают, ничего предосудительного в этом нет.
Потом зашел на кафедру творчества и разузнал фамилии потенциальных руководителей. Потом сообщил, что их можно застать в институте только по вторникам — в день семинаров. Потом показал дверь, за которой принимают на конкурс работы. А потом навсегда исчез из моей жизни, и даже в кулуарах ЦДЛ, Литфонда, Союза писателей и прочих подобных местах я его ни разу больше не встречала. Ей-богу, жаль. По многим причинам. Например, я почему-то, даже не знаю почему, не смогла сказать Алексею, что раньше училась вместе с его младшим братом. А интересно было бы узнать, как Мишка, что с ним, но увы…
Внутри институтского двора, как и внутри обоих зданий, все было маленьким и ветхим. Печально серели оспины облезлой краски на стенах, протекали потолки, миниатюрные окна, запорошенные рыжей грязью пополам с инеем, напоминали старинные надтреснутые монокли, и если бы не обязательная прямоугольная форма, это сходство было бы полным. Двери скрипели надрывно, кафель и паркет были старчески беззубы, а ступени истерты подошвами многотысячной армии потенциальных гениев, которые бродили здесь вверх и вниз с момента создания института: с классиками под мышкой, с извечной «беломориной» (косячком?) в уголке губ, со своими системами метафор и образов, мер и весов, и под их весом все постепенно приходило в упадок, а далекая от всяких творческих проявлений рыночная экономика была холодна и равнодушна к литературным проблемам.
Потенциальных мастеров было двое, и не важно, как их звали, скажу только, что первый полностью отображен был своей же собственной поэтической строкой: «Не я участвую в войне, война участвует во мне», а второй, царство ему небесное, рад был встретить в текстах «харю Кришны» и преклонял колено перед Бродским.
Сначала я направила стопы свои на семинар потенциального мастера номер один.
Как можно более интеллигентно спросила я у монументального господина в грязно-розовом пиджаке, здесь ли занимается семинар под руководством такого-то? Господин курил с отрешенным видом прямо перед дверью актового зала, и водянистые глаза его устремлены были куда-то в одному ему видимые дали. Вопрос пришлось повторить, и погромче, потому что первый дубль благополучно прошел мимо господина, его совершенно не коснувшись, и насмерть грянулся о стену за его спиной. На дубль два я удостоилась медленного и мелодичного: «Чего-о-о?», а на третий получила насмешливый кивок в сторону дверей актового зала. Господин вплыл в помещение следом за мной и не слишком осторожно прикрыл дверь. Великовозрастные студенты Высших литературных курсов громко захлопали раскладными стульями, вставая.
Я тихонько пробралась за колонну и опустилась на один из стульев, такой же обшарпанный, как и вся остальная институтская обстановка. Господин взошел на кафедру и объявил тему занятия: «Поэзия и крест».
За спинкой каждого стула мной были обнаружены маленькие откидные парты, все сплошь исписанные и исцарапанные подрастающей литературной элитой. Прелюбопытные там имелись записи, надо сказать, и все в основном стихотворные.
вопияло с одной; другая парта, кажется — трехстопным хореем, хотела какого-то Ваню Голубничего, а третья констатировала жестко, по-мужски:
Кому интересно, подберите рифму самостоятельно.
А на доске тем временем появилась такая вот картинка:
Я не сразу поняла, что это обозначает; больше всего этот рисунок походил на пересечение оси абсцисс с осью ординат, если б не безделица: две лишние указующие стрелки. Прислушавшись к не слишком чистой дикции мэтра, я с удивлением узнала, что сие творение — не что иное, как схема стихотворения М.Ю. Лермонтова «Парус». «Что ищет он в стране далекой?» — стрелочка вправо; «Что кинул он в краю родном?» — стрелочка влево; «Под ним струя светлей лазури…» — стрелочка вниз; «Над ним луч солнца золотой» — стрелочка вверх; а вокруг схемы скоро вращается рука мастера (в пальцах накрепко зажат кусочек мела), наглядно изображая студентам «бурю», которой «он, мятежный» «просит».
После окончания семинара я, все еще находясь в легком шоке от только что увиденного, осторожно подошла к мастеру и, заикаясь, спросила, не согласится ли он до конкурса просмотреть мою подборку стихов, я как раз в этом году собираюсь поступать и просто мечтаю попасть на семинар именно к нему.
— Девушка, не искушайте судьбу! — изрек мэтр и, бегло окинув меня взглядом с ног до головы, сделал широкий жест рукой — так, наверное, Чацкий руку вскидывал, когда требовал: «Карету мне, карету!»
Я облегченно пожала плечами, извинилась и повернулась к выходу — со стены на меня смотрел громадный и строгий Горький, усы его были унылы, брови — укоризненно сдвинуты, а над головой просвечивали маленькие корявые рожки — полустертый след чьего-то вандализма.
Мастер номер два напоминал немного Оле Лукойе и немного — Михаила Горбачева, у него были добрые лучистые глаза и успокаивающие жесты профессионального гипнотизера. Он вежливо выслушал мою бессвязную речь, бегло просмотрел стихи, потом, так же бегло, меня и спросил:
— Девушка, а у вас в личной жизни все в порядке?
— Да, спасибо, все отлично, — соврала я уверенно и постаралась лучезарно улыбнуться ярко накрашенными губами (по случаю выхода «в свет» я тщательно оделась и наштукатурилась).
Взгляд мастера заметно погрустнел:
— А вы нормально зарабатываете?
— Ну, не жалуюсь… — Я повела плечами, а про себя подумала: «Врагу не пожелаешь таких заработков».
— А есть ли у вас образование? — продолжал он.
— Да. Техническое. Как раз прошлым летом институт закончила. Радиоинженер.
— Тогда зачем вам учиться? — искренне удивился мастер.
— В смысле? — не поняла я.
— Ну… Вы понимаете… У вас же все в полном порядке. Личная жизнь, зарплата и все такое. А литература счастливых людей не терпит. Да-с. Глубины в них мало, в счастливых-то… Так что я вам не советую. Хотя вы, конечно, не без способностей. Да только дальше едва ли пойдете. Для этого, видите ли, нужна определенная эмоциональная нагрузка…
Он поднял на меня свои лучистые глаза и, увидев, что я порядком погрустнела, поспешил меня обнадежить:
— Да вы не отчаивайтесь. Год на год не приходится. Может, в этот раз такой народ поступать захочет, что и посмотреть не на что. Я буду вас иметь в виду. Ладушки?
И он ласково погладил меня по плечу. Я поблагодарила его и удалилась восвояси.
К дверям приемной комиссии добралась почти машинально, сдала документы, к метро пошла; уже не надеялась, что конкурс пройду, не так-то все оказалось просто, как хотелось.
Но… Но оставался еще план номер два. Просто абсурдный. «Эх! Пропадать, так с музыкой! — решила я. — Завтра же на телецентр поеду, ну чем черт не шутит?!»
Сейчас мне трудно объяснить, почему раньше я испытывала перед телецентром такой панический страх. Меж тем телецентр представлялся мне чем-то вроде заколдованного замка или дома с привидениями, к нему и приблизиться было как-то боязно: что там скрывается, за зеркальными стеклами, которые возвращают тебе твое собственное расплывшееся отражение?… Отражение непроизвольно съеживается, и ты натянуто улыбаешься себе лилипутику, противоестественная выходит улыбочка, унизительная улыбочка выходит… Силуэты охранников в форме. С оружием. Прямо кремлевский конвой… Но нет, шевелятся, шутят: друг с другом и с сотрудниками, по пропускам едва глазами скользят, позевывают. Вроде бы люди как люди, а подойти и задать вопрос — нет, не могу…
И в какой дом мне нужно? В тот, что побольше, или в маленький? Ага, на двери маленького: «Общественное российское телевидение». Значит, мне сюда… Хотя нужно и ко второму дому подойти, просто на всякий случай, надо же наверняка действовать… Опа! И здесь — «Общественное российское телевидение». Ну и куда я теперь, спрашивается? Эй, Слава, ну пройди ты мимо, покажись! В каком же ты доме, черт тебя дери?! Ладно, зайду, пожалуй, в большое здание, там хоть вестибюль есть, всех пускают…