Виктория Лебедева – Тщеславие (страница 19)
Но Слава имел полное право не знать, это не он, а я провела всю свою сознательную жизнь в гарнизоне военных моряков и посещала три года этот самый школьный клуб, это я была левым баковым, когда мы ходили по озеру четверкой и Юлий Георгиевич кричал нам с пирса: «И раз, и раз, и раз, левый — табань!» Очень хотелось погрести, так давно не каталась на лодке, но я взяла себя в руки и весел не попросила, что ж, пора и мне казаться слабой, хотя бы в таких вот мелочах.
А Славе тоже было весело, мы болтали и громко смеялись, просто так, без особой причины. Потом мы устроили на совершенно пустом автодроме ряд шумных столкновений и лобовых атак, в одиночестве сделали круг на колесе обозрения (это было здорово и немного жутко, я с детства панически боялась большой высоты) и забрели на аттракцион «Солнышко». «Солнышко» было старенькое, кабина тяжелая, и раскачать ее на полный оборот оказалось совершенно невозможно. Нет, сначала мы усиленно приседали, пытались считать друг другу для пущей синхронности, придумывали разные технологии с целью увеличения амплитуды, но потом Слава сдался, смешно обрушился на дно кабины и раскинул руки в стороны: «Я не хочу «Солнышко», я хочу к маме!»
— Знаешь, — сказал Слава, когда мы с подгибающимися коленями вышли с «Солнышка», — пойдем-ка поищем обыкновенные качели, нет ничего лучше качелей — кажется, что летаешь.
Я улыбнулась — даже на автодроме мне уже казалось, что я летаю, но он был прав, он был снова прав, нет ничего лучше обыкновенных качелей-лодочек, и можно смотреть глаза в глаза, снизу вверх, а потом сверху вниз, и ловить губами тугую струю летящей навстречу прохлады, и боковым зрением ощущать, как вокруг тебя поворачивается теплый, солнечный мир.
А потом была кока-кола, пузырьки выстреливали в нос, и немного саднило в горле: ото льда, от пузырей и от смеха — и я думала, что вот сейчас мы обязательно поговорим, мы просто обязаны поговорить, нужно только перестать нести ерунду и перестать смеяться; и хрупкая бабушка, обходя дозором парковые контейнеры в поисках порожних бутылок, отчего-то оглянулась на нас и проскрипела: «Хорошей вам любви, хорошей вам любви!» — а потом развернулась и пошла себе, не протянула руки за благодарностью…
Мы уже подходили к метро, и я напряженно молчала, а сердце громко, испуганно бухало и, кажется, готово было опуститься в самые пятки, а Слава тоже молчал, все еще ошарашенный бабушкой, и тоже совершенно не знал, что сказать, как вдруг… Вот опять которое уже «как вдруг» в моей не особенно длинной жизни… И, сделав полный оборот, все повторяется с таким завидным постоянством. Что ж, приятно знать, что хоть что-то постоянно в мире.
— Ой, ребята, привет! — Хрупкая блондиночка махала нам с другой стороны дороги, возникло чувство дежа-вю, я это уже где-то определенно видела. — Вы что, меня не узнаете?!
Да, действительно, мы не сразу узнали Лору: уже начинало потихонечку темнеть, а не виделись мы с ней года три. И к тому же определение «сочная* больше не имело к Лоре никакого отношения, разве что прибавить к этому определению начальное «худо». Одета Лора была элегантно и дорого: брючки-стрейч, демисезонные ботинки на десятисантиметровой шпильке, тонкой кожи черный пиджак, распахнутый по случаю теплой погоды, а между расходящимися на легком ветру полами кокетливо показывается Лорин голый пупок; чуть блестящий серый топ на полпузика, крашенные уже не в пероксидно-белый, а в нежнопепельный цвет волосы распущены по хрупким плечам. А еще — бордовые накладные ногти и помада в тон, и четыре изящных золотых кольца без камней на длинных пальцах, и широкая цепочка на тоненькой шее, в общем, не женщина — картинка.
— Как дела? — тараторила Лора. — Гуляете? Не поженились еще?
— Нет, — буркнула я скорее от неожиданности, чем со зла, хотя еще по первому курсу знала, что чувство такта никогда не входило в список Лориных достоинств, — с чего бы?
— А, ну ладно. — Лора сразу перевела разговор на другую тему. — Как вы? Все там же?
— Да, — сказала я.
— Вот еще! — сказал Слава одновременно со мной, а потом начал: — Я теперь на телевидении работаю, на первом канале!
— Ух ты, вот уж не ожидала, — отозвалась Лора с некоторым сомнением, — и кем же, если не секрет?
— Ассистентом режиссера! — проговорил Слава с пафосом, а потом пошло-поехало: ах какая чудная, интересная работа, ах какие люди, ах каким важным делом все мы заняты! А зарплата? Ну, зарплата — это уже не «ах!», а «ого!». Да, любил Слава прихвастнуть, что с ним поделаешь. И чтобы прервать сию великолепную тираду, я спросила у Лоры:
— Да ладно, а ты-то как?
— А-а! — Лора безнадежно и даже с какой-то злостью махнула рукой в сторону. — Даже и не спрашивай, сил моих больше нет!
И тут же повела получасовой рассказ о своих семейных проблемах. Я уж и не рада была, что спросила. Из рассказа выходило, что она, Лора, выскочила замуж по расчету, трудно, мол, за городом да с нищими родителями в одной квартире, и на работу мотаться — два часа в один конец. Потом она три года прожила с мужем и свекровью в самом центре, на Краснопресненской, в отличных трех комнатах, муж прилично зарабатывал, только был он полный козел, постоянно оскорблял Лору, денег не давал, не ел, что готовила (о свекрови и говорить нечего, самая настоящая мегера), и вот она уже неделю как ушла из дому обратно к родителям, вернее, не к родителям, а просто получила однокомнатную в наследство от бабушки, вот и ушла, и теперь не знает, как жить дальше.
— Ой, ну ладно, не будем о грустном, — вздохнула наконец Лора, когда сказать ей уже стало окончательно нечего, — вы мне лучше вот что скажите: у вас там курсовых или контрольных за третий курс не осталось случайно? А то я из-за этого идиота целых два года пропустила, вам вот всего год доучиться, а я только второй курс заканчиваю.
— Ну, это не ко мне, это к ней. — Слава сделал выразительный кивок в мою сторону. — Я ж балбес, ты же знаешь!
— Да, осталось кое-что, по-моему, посмотреть надо.
— Ой, Надь, посмотри, пожалуйста, во как нужно! — Лора выразительно провела ребром ладони по горлу слева направо. — Давай-ка я тебе телефончик оставлю, ты мне позвони тогда, если найдешь чего.
И Лора начала диктовать обычный московский номер, который начинался на триста один.
— У тебя телефон есть? — удивилась я. — Ты же вроде говорила, что живешь сейчас за городом. Или это рабочий?
— Да нет… — Лора немного занервничала. — Там, у бабушки, еще ремонт небольшой нужно сделать, так что я пока у подруги живу, в Новогирееве. Временно. А тебе-то можно позвонить?
— Увы, — я развела руками, — мы люди дикие.
— Ну ладно, тогда ты свой давай, если ее не найду, через тебя связываться буду, — обратилась Лора к Славе, и он начал диктовать ей свой, московский, с началом на триста один… — Ой, да мы соседи! — сразу встрепенулась Лора. — И где ты там обитаешь? На Молостовых? А я — совсем рядышком, на Напольном проезде, так что жди, как-нибудь в гости загляну!
А потом она взглянула на маленькие золотые часики и удивленно протянула:
— Мама дорогая! Так это я уже столько с вами болтаю? Ладно, пока! Созвонимся!
И она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив за собой осязаемый шлейф дорогого дезодоранта.
Плохая пьеса продолжала свое неспешное течение, все было проще пареной репы, все было — клише и тривиальность. Через неделю, отыскав в недрах своего до краев забитого письменного стола несколько курсовиков по «спецам», я позвонила Лоре, и она пригласила меня в гости. По приезде в квартире никакой подруги, разумеется, не обнаружилось.
— Ты понимаешь, — оправдывалась Лора, — одной так трудно жить! А я ведь раньше никогда одна не жила, даже как-то жутко. Ну а потом и ездить далеко до работы, ну, ты же женщина, ты должна меня понять…
В общем, выяснилось, что Лора живет сейчас на квартире своего непосредственного начальника Сергея Геннадиевича, чьей личной секретаршей она состоит уже больше полугода. Он, конечно, не идеал и старше почти на двадцать лет, но зато он добрый, пожалел ее, Лору. Дело было под вечер, почти все сотрудники по домам разошлись, а она сидела в приемной за своим секретарским столом и плакала, плакала, себя было очень жалко, потому что Толик (Толик — это муж) лишних денег потратил и с утра ходил злющий, завтрак прямо на пол вывалил, матом обругал, даже ударил слегка. Тут Сергей Геннадиевич и подошел к ней, он давно уже к ней клеился, и она ему все-все рассказала про себя, а он позвал ее к себе жить, сюда, в Новогиреево, это не его квартира, он сам из Питера, а эту только снимает, но все же лучше, чем совсем ничего. Ну, она и согласилась, почему бы и нет?
— А потом, он все-таки директор фирмы, деньжата у него водятся, — присовокупила Лора совсем уж грустно, — нельзя же бросить семью и уйти просто так, в никуда, мало ли что может случиться, кто тогда обо мне позаботится?
К концу повествования в Лориных глазах стояло по большой прозрачной слезе, а широкие черные стрелки, писанные по верхнему веку и придававшие ее серым глазам ланье выражение, вышли из берегов и безвозвратно утеряли свою геометрическую четкость.
Лору было очень жалко. Она сидела за кухонным столом, вжав голову в узенькие костлявые плечики, и нервно затягивалась длинной коричневой сигаретой «More» с ментолом.