Виктория Карманова – Молчание Соловья (страница 4)

Рост этот проходил нелегко. В коллективе он всегда оставался чужаком, слыл замкнутым, некомпанейским и молчаливым, разделявшим корпоративный досуг своих коллег исключительно по долгу службы. Товарищи по работе, после ряда неудачных попыток растормошить Паляева, оставили его в покое и общались с ним исключительно по существу дела.

И все же новая работа очень понравилась Ивану Тимофеевичу, как и понравился ему непрерывный металлический лязг портового терминала, илистый запах речной воды и огни больших судов, стоящих на рейде. Каждый день вместе с другими инспекторами он поднимался на борт судов, что прибывали в порт Нурбакана из далеких стран, и открывал границу. Главный инспектор отдела, для своих – Тарасыч, усаживался в кают-компании за чтение судовой документации, а Паляев, вооружившись фонарем и другой нехитрой досмотровой техникой, проверял жилые каюты, осматривал машинное и грузовое отделение, привычно делал замеры топлива и масла, заглядывал в огромные темные трюмы, где мог бы поместиться целый дом в несколько этажей. Потом возвращался в кают-компанию и докладывал Тарасычу: «Порядок на судне». Инспекторы и члены команды пожимали друг другу руки и говорили «О кей!». Паляев сходил на берег по трапу, оглядывался назад и вдыхал полной грудью речной воздух.

Одного только не любил Паляев – вынужденных отлучек из города, связанных с работой. К некоторым судам приходилось выезжать на дальний рейд, идя на катере вниз по Реке километров двадцать. Когда катер отваливал от причала, оставляя за собой вспененную воду и высокий городской берег, утыканный небоскребами, Паляев начинал чувствовать себя неуютно и тревожно, мрачнел, работал сухо, с напряжением и успокаивался лишь тогда, когда возвращался обратно.

Шло время. Налаженная, стабильная жизнь катилась по рельсам, делая остановки только в положенных, отмеченных местах: новоселье в малогабаритной квартирке блочного пятиэтажного дома, цветной телевизор «Рубин», польская «стенка», шуба из искусственного меха для жены и теплые семейные праздники. Как-то незаметно выросла, вышла замуж и уехала в маленький провинциальный городок Топольки, что южнее Нурбакана, единственная дочь Паляевых Светлана. Старики, как начали сами себя называть Паляевы, погрустили, да со временем привыкли к своему новому положению, довольствуясь лишь письмами, открытками и редкими визитами новоявленной четы Смоковниковых, радовались рождению внучки, не ощущая при этом никаких серьезных изменений в своем жизненном укладе.

Даже Великие потрясения Эпохи экономических и политических реформ самым удивительным образом обошли семью Паляевых стороной, почти не потревожив. Словно со стороны наблюдал Иван Тимофеевич, как на смену генсекам приходили президенты, простые нурбаканские магазины уступали место бутикам и торговым мега-центрам. Как вслед за обычными столовыми и закусочными исчезали с лица города неоновые рекламы типа «Летайте самолетами Аэрофлота!», «Берегите дом от пожара!» и «Спички детям – не игрушка!», как строились православные храмы и рушились финансовые пирамиды.

Но по-прежнему на удивление спокойной и незыблемой была жизнь Паляева, подобно жизни моллюска – в его известковой раковине. И казалось ему, что нет в мире таких страстей, таких переживаний и чувств, которые могли бы нарушить четкий ритм сменяющих друг друга и происходящих с ним событий.

Потом Паляев не раз пытался вспомнить, с чего все началось. Когда, в какой момент, а главное – ЧТО – вдруг увело его с ясной, прямой и понятной дороги в полную глухомань, на смутную тропу, покрытую мраком неизвестности, петляющую в зарослях прежде неведомых ему страхов, тоски и отчаяния? Был ли ему дан какой-то предостерегающий знак о предстоящем роковом повороте? Терзаемый этими мыслями, чаще всего вспоминал Паляев только один случай.

Однажды он отправился в очередную, так неприятную ему поездку к дальнему рейду. Поначалу все шло, как обычно. Катер, затарахтев, отвалился от берега, оставляя за собой серый, пасмурный, по-осеннему унылый город. Мужики, любители побалагурить и потрепаться, собрались в каюте погреться крепким чаем, анекдотами и семейными байками. Иван Тимофеевич, посидев с ними для вида минут пятнадцать, вышел на свежий воздух и уединился на корме.

Погрузившись в раздумье, он не заметил, как начал сгущаться туман. Катер пошел медленнее, а затем и вовсе остановился. Двигатель заглох. Наступила белая тишина.

Паляев вытянул вперед руку и не увидел кончиков собственных пальцев. Он опустил глаза вниз и не увидел даже палубы. Молочный туман окутывал его плотно, словно кокон. Мир исчез, и вместе с ним стал исчезать Паляев. Он растворялся – словно сахар в стакане горячего чая. Он становился частью тумана. Он и был – туман.

И тут Паляев закричал. И не услышал своего голоса. И решил, что его – не стало…

Он опомнился лишь тогда, когда палуба, разбуженная ожившим двигателем, вновь завибрировала под ногами, и катерок, сначала несмело, а потом все более решительно двинулся вперед, туда, где сквозь истончающуюся мглу стали проглядывать солнечные лучи.

Этой же ночью Ивану Тимофеевичу приснился странный сон. Будто едет он в автобусе по серой, пустынной степи, а вокруг сидят незнакомые ему люди с размытыми, нечеткими лицами. Автобус остановился, и против своего желания Паляев оказался высаженным прямо на пыльную землю. Двери захлопнулись, автобус уехал, и Паляев остался один.

Вокруг до самого горизонта расстилалось унылое, ровное, как стол, безжизненное пространство. Ни травинки, ни камешка, ни ручейка. Небо было – как застиранная простыня – такое же однотонное и унылое.

Невероятная тоска и одиночество сжали сердце Паляева. Он хотел бежать, но не мог решить – в какую сторону. Отчаявшись, он сел на землю, покрытую слоем тончайшей пыли, и обхватил голову руками.

И тут со всех сторон начало окружать его и все больше приближалось нечто, неподдающееся описанию, но разрывающее душу настолько болезненно, что от ужаса Иван Тимофеевич проснулся весь в холодном поту, долго потом не мог уснуть и сидел на кухне, стакан за стаканом выпивая холодную воду.

Как человек сугубо практического склада ума, чуждый всякой мистике, Паляев не склонен был придавать снам вообще какое-либо значение. Однако против собственной воли несколько дней он пребывал в состоянии смятения от одолевавших его дурных предчувствий. Но проходили дни, недели, месяцы, а жизнь текла привычным чередом, и со временем сон этот забылся.

Супруга Паляева при всей ее королевской стати и красоте была женщиной скромной, тихой и в такой степени мудрой, что могла, незаметно и не ущемляя достоинства мужа, держать в своих маленьких, мягких ручках руководство над всеми остальными сторонами их жизни. Покладистый и тихий Паляев никогда не противился такому положению дел, и все шло словно само собой. Поэтому, когда Надежда Петровна внезапно и тяжело заболела, Иван Тимофеевич почувствовал, что земля закачалась у него под ногами.

Он приходил к жене в инфекционное отделение больницы, пропахшее хлоркой и лекарствами, приносил в сумке фрукты, печенье и конфеты, но она почти ничего не ела. На какое-то время состояние ее улучшилось, температура пошла на убыль, и Надежда Петровна даже пыталась вставать с кровати и выходить из своей палаты в коридор. Но главный врач, глядя ей вслед, сомнительно качал головой.

Однажды он пригласил Паляева к себе в кабинет и сказал: «Мы сделали все, что могли. Но менингит развивается стремительно, возможности медикаментозного лечения практически исчерпаны. Теперь либо случится чудо, либо…».

Он встал, Паляев тоже. «Крепитесь!» – сказал врач, прикоснувшись к плечу Ивана Тимофеевича.

Чуда не случилось.

В последние дни Надежда Петровна стала вести себя очень странно. Она не узнавала Ивана Тимофеевича и не понимала, где находится. В редкие минуты просветления говорила всякие бессвязные глупости: то картавила и капризничала, подражая пятилетнему ребенку, то грубо сквернословила и кидала в мужа все, что могло попасться ей под руку в полупустом изоляторе. Но однажды она, будто на несколько секунд очнулась и, посмотрев на мужа твердым, ясным взглядом, произнесла:

– Передай дочери, пусть обязательно заберет конверт. Слышишь? ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗАБЕРЕТ КОНВЕРТ!!!

Иван Тимофеевич возвращался вечером в опустевшую и холодную квартиру, и ему становилось страшно. Он взахлеб пил кофе и забывался неспокойным сном при свете настольной лампы.

Надежда Петровна умерла солнечным, апрельским днем, тихо и быстро, во время обеденного часа. Когда Иван Тимофеевич вышел из палаты, чтобы отнести ее посуду на кухню, она была еще жива. Сидела возле тумбочки и смотрела в окно, грызя хлебную корку и роняя вокруг себя крошки. А когда Иван Тимофеевич вернулся обратно, она уже не шевелилась. Словно просто заснула также сидя, положив голову на руки. Паляев опустился рядом с ней, обнял еще теплое и мягкое тело. «Врачи подождут, – подумал он, – не к спеху».

О них вспомнили лишь только к вечеру, когда медсестра пришла делать Надежде Петровне очередной укол.

Последовавшие за кончиной супруги тяжелые хлопоты, чуть было, его самого не свели в могилу.

Провожать Надежду Петровну пришло людей совсем немного: Паляевы вели довольно замкнутый образ жизни, и родни у них было совсем ничего, а единственный брат Паляева – Феликс исчез с горизонта их жизни много лет назад, не обремененный ни семейными узами, ни детьми.