Виктория и Сергей Журавлевы – Воролов (страница 2)
– Находчиво, не правда ли? Я нечасто сталкиваюсь с подобным. Зверь – это всегда зверь, добыча – всегда всего лишь добыча. А тут дичь взяла да и показала зубы. И актриса, наверное, была неплохая: догадаться не сразу писать то, что требует душегуб, разыграть сцену с разрыванием неудавшейся записки, да так, чтобы он ничего не заподозрил… Эти клочки я намерен сберечь для суда.
– Подозреваемые имеются?
– Вы, кажется, переменили свое мнение? Ведь лишь четверть часа назад спокойно говорили мне о том, что это обычное самоубийство, каких в наш нездоровый век сотни за год…
– С запиской все выглядит несколько иначе.
– Не столь однозначно, да. До вашего приезда я уже разговаривал с антрепренером театра. Осипова-Лозинская вела довольно уединенный, насколько это позволяет ее профессия, образ жизни. Однако в последнее время она стала принимать знаки внимания от какого-то военного чина. Директор говорит, что это был, кажется, поручик. Представлены друг другу они не были, поскольку с труппой девушка никого не знакомила, но антрепренер мельком встречался с новым поклонником Лозинской на вечерах, где она выступала.
– Описание внешности? – спросил воролов.
– Самое тривиальное, – пожал плечами прокурор, – лет около двадцати пяти, среднего роста, шатен, носит усы. Это все, что пока у нас есть.
– Немного. Что же вы намерены предпринять?
– Нынче же я пошлю следователя вместе с антрепренером театра на опознание в московские казармы. И конечно же, воспользуемся сведениями с застав обо всех военных, покинувших Москву этой ночью. Слава богу, без разрешения начальства и подорожной грамоты офицер из города выехать не может…
– Я бы на его месте в Москве не оставался, – кивнул Азаревич. – Всегда найдется любопытный, который что-то видел, что-то слышал, что-то запомнил. Неоправданный риск… А за городской заставой его с собаками не сыщешь!
– Да, шансов мало, но что нам остается делать?
– Это похоже на поиск иголки в стоге сена. Много сил придется потратить впустую, работая на таком материале!
Прокурор усмехнулся:
– Сомневаетесь? Что ж, это понятно, но послушайте: полгода назад в Мариинском Императорском театре в Петербурге ставили балет «Ромео и Джульетта». Тоже на музыку господина Чайковского. И тоже прямо перед премьерой – самоубийство: отравилась прима театра Клаудиа Вирарди. Написанную на итальянском предсмертную записку нашли на ее квартире. В ней все как и сегодня, мол, никого не виню, ухожу по своей воле и прочее, и прочее.
Мышецкий отхлебнул чаю и откинулся на спинку стула. Его глаза горели азартом, словно у математика, нашедшего доказательство теоремы Ферма[2].
– Это не все! В июне прошлого года на гастролях в Крыму утопилась актриса театра Шереметьевых Дарья Баркова. Ставили «Ундину» того же Чайковского. Прошлой весной, незадолго до эпизода с Барковой, – прокурор продолжал загибать тонкие холеные пальцы, – в Смоленске загорелся местный театр. Погибла только исполнительница главной роли Надежда Клеппер-Добжецкая. Как вы думаете, друг мой, какое произведение должны были представить на суд публики?
– Признаюсь, я далек от театра…
– «Орлеанскую деву»! Композитор, как вы можете догадаться, тот же. Еще два похожих происшествия произошли в Ивановской губернии и в Мценске. Я уже запросил оттуда подробные отчеты. Очень может статься, что сегодняшний случай у нас – шестой. Удивительная череда совпадений, не правда ли?
– Вы хотите сказать, что кто-то по очереди склонил всех этих девушек к самоубийству? По-вашему, все это дело рук одного человека?
– Совершенно этого не исключаю.
– Вы лишаете актрис права на самостоятельные, пусть и опрометчивые, поступки. – Азаревич усмехнулся. – Натуры они впечатлительные, нередко даже экзальтированные. Для таких игра в самоубийство – довольно частое баловство…
– А я полагаю, что здесь действует один и тот же убийца! Считайте это моим профессиональным предчувствием.
Бывший воролов решил задать вопрос в лоб:
– Отчего вы вызвали именно меня?
Мышецкий пристально взглянул на Азаревича:
– Вы охотник! Вы умеете смотреть и слушать, искать и находить. Вы отлично знаете, как важно сразу взять след. Каждая минута теперь работает против нас. Наш зверь еще сегодня ночью был в номере наверху, а теперь наверняка с каждым часом все дальше уезжает от Москвы.
Он подумал и добавил:
– Петр Александрович, буду с вами откровенен до конца. Это по понятным причинам не подлежит огласке, но я из заслуживающих полного доверия источников знаю, что погибшая девушка приходилась внебрачной дочерью князю N… – Прокурор указал пальцем на потолок. – Сами понимаете, каких решительных мер от меня потребуют уже через час-другой! Но положиться в таком сложном и щекотливом деле мне, кроме вас, решительно не на кого. Мне нужны вы, Петр Александрович!
Азаревич молчал. Он уже минуту как не двигался и только слушал Мышецкого, пытаясь представить сцену, которая произошла три-четыре часа назад в номере наверху. Но не смог. Перед его глазами замелькали другие сцены – страшные, кровавые, невыносимые…
Он вздрогнул, словно очнувшись от ночного кошмара. На его скулах заходили желваки.
– Не хочу.
Мышецкий не удивился, не возмутился и не разозлился. Он лишь хмыкнул и потянулся за салфеткой.
– Вы, Петр Александрович, в своем праве! Неволить вас никто не станет. Да, можно не брать в расчет всех этих газетных заметок, ссылаясь на вычурность и неправдоподобность моей теории! Можно получить полицейский отчет и положить дело в долгий ящик! Но чутье или, если хотите, нюх, приобретенный за двадцать лет прокурорской работы, не дает мне покоя. Я не могу не видеть здесь звеньев одной цепи. И вот эта девушка – она оказалась умнее всех, кто был до нее. Она, погибая сама, дала шанс выжить другим… Можно ли просто взять и упустить его? Нет, след нужно брать сейчас!
– Далеко не каждое преступление можно раскрыть и тем более предотвратить… – Азаревич повернулся к окну и замолчал.
Прокурор зазвенел в стакане серебряной ложечкой.
– Молчите? Что же, я вам с точностью до мелочей расскажу, как пройдут следующие несколько дней, если не приняться за дело немедленно. Следователи, конечно же, не найдут этого поклонника актрисы, а где-то в казармах недосчитаются одного поручика или кого-то еще из числа офицеров. Мы окажемся в тупике и через несколько месяцев снова получим заметку о еще одном самоубийстве какой-нибудь опереточной певицы или балерины прямо накануне премьеры. Нам с вами сейчас нужно напрячь все наши силы и задействовать все связи, если мы не хотим, чтобы этот скорбный список на страницах газет продолжался. Поверьте, мы сможем его взять!
Азаревич вперил тяжелый взгляд в Мышецкого.
Тот смутился.
– Я знаю, что вам не удалось взять живым последнего беглеца… – Прокурор понизил голос. – Я видел материалы дела. Его искали за убийство своих домочадцев?
– Когда я вышел на его след, у него была уже другая семья.
– Нашел себе какую-нибудь вдову-мещаночку с детьми?
– С тремя детьми. – Азаревич оперся локтями на стол. – Я выслеживал его год. Даже познакомился со всеми ними лично под видом добряка-соседа. Потом пришли его брать. Он запер дом, а когда я с полицией смог проникнуть внутрь, в живых уже не было никого…
– Да, это очень прискорбно, Петр Александрович…
– И я не намеревался больше браться за подобные поручения…
– Я понимаю вас. Понимаю, почему вы не спешите браться за это дело. Это больно, очень больно, но прошлого уже не изменить. Однако если отважиться открыто взглянуть ему в лицо, признав свои ошибки и усвоив все уроки, то не придется переживать боль снова и снова. А вы меня понимаете?
Не дождавшись от потупившегося Азаревича ответа, Мышецкий продолжил:
– Знаете, мне тоже непросто жить со своей памятью. Лет пять назад у меня было дело крестьянина, который измывался над своей женой, пока не запорол ее до смерти; у нас, увы, такие дела – не редкость. Его отправили на каторгу. А на днях я из газеты узнал, что он отбыл свой срок – а это точно он: я помню все то дело до мельчайших подробностей – и вернулся… И дочери теперь тоже нет в живых. А вы говорите «не хочу»! Неповоротливость и снисходительность государства часто сказывается на жертвах. Вот так! Мы объявим подозреваемого в розыск, назначим за поимку награду и окажем вам любую посильную помощь. Там, где уставы и циркуляры связывают полицию по рукам и ногам, где множество обязанностей и рапортов не позволяет выслеживать преступника по всей стране, вся надежда на вас. Мне не нужны отписки городовых и околоточных! Мне нужно частное лицо, не скованное рамками полицейской службы, которое найдет и схватит виновного; нужен человек, который будет цепко идти по следу, присматриваясь, прислушиваясь и принюхиваясь, как охотник в поиске зверя. А мы с вами, Петр Александрович, ловим именно зверей. Вы это знаете не хуже меня!
Наступившую тишину теперь нарушал только мерный ход маятника в больших напольных часах, красовавшихся в углу.
– Напоминаю, – произнес прокурор, – у нас нет и лишней минуты!
Бывший сыщик поднял глаза на Мышецкого:
– Я попрошу вас предоставлять мне все сведения, которые окажутся в вашем распоряжении.
Прокурор в ответ улыбнулся и сжал его руку.
– С возвращением, Петр Александрович! Я знал, что вы согласитесь! Истинный охотник всегда возвращается к охоте!